Все это мне гораздо милее, чем стерильная чистота современной квартиры, парящей высоко над улицами Хьюстона. Ума не приложу, каким образом Гейдж догадался, к чему всегда стремилась моя душа.
Он поворачивает меня лицом к себе, стараясь заглянуть мне в глаза. Я в это время думаю, что никто и никогда еще не старался с таким самозабвением сделать меня счастливой.
- О чем ты думаешь? - спрашивает он.
Я знаю, что Гейдж не выносит моих слез - их вид приводит его в полное расстройство, - поэтому изо всех сил стараюсь сдержаться, перемогая жгучую боль в горле.
- Думаю о том, как я за все благодарна Богу, - отвечаю я, - даже за плохое. За каждую бессонную ночь, за каждую секунду своего одиночества, за каждую неполадку в машине, каждую жвачку, прилипшую к моей подошве, каждый просроченный счет, проигрышный лотерейный билет, синяк, разбитую тарелку и сгоревший ломтик тоста.
- Почему, солнышко? - мягко спрашивает Гейдж.
- Потому что все это привело меня сюда, к тебе.
Гейдж что-то тихо бормочет и целует меня, пытаясь сделать это очень нежно, но вскоре стискивает меня в своих объятиях, крепко прижимая к себе, и со словами любви целует в шею, опускаясь все ниже и ниже, пока я, задыхаясь, не напоминаю ему, что Каррингтон рядом.
Затем мы втроем готовим ужин, а поужинав, усаживаемся на воздухе и долго болтаем. Иногда мы замолкаем, чтобы послушать жалобную песню плачущей горлицы, редкое ржание лошади в конюшне, шелест дубовых листьев, колышимых легким ветерком, который с глухим стуком сбрасывает на землю пеканы. Наконец Каррингтон идет наверх мыться в переоборудованной ванне с ножками в виде львиных лап, а потом спать в комнате с голубыми обоями. Она, уже сонная, интересуется, нельзя ли нарисовать на потолке облака, и я отвечаю ей: «Да, конечно же, можно».
Мы с Гейджем спим в хозяйской спальне внизу. Мы занимаемся любовью на огромной кровати под лоскутным стеганым одеялом. Гейдж, чувствуя мой настрой, старается быть неторопливым и нежным - безошибочный способ заставить меня потерять голову, воспламенить все мои чувства. И вот мое сердце уже бешено бьется где-то в горле. Гейдж сильный и решительный, и в то же время каждое его легкое движение - подтверждение чего-то неподвластного словам, чего-то более глубокого и сладостного, чем просто страсть. Мое тело замирает в его объятиях, я вскрикиваю, уткнувшись в его плечо, а он все старается продлить мое наслаждение. Теперь мой черед. Я крепко обвиваю его руками и ногами, заставляя глубже проникнуть в меня, и он, вздымаясь и убыстряя темп, выдыхает мое имя.
Мы просыпаемся на рассвете от крика зимующих здесь белых диких гусей, которые, хлопая крыльями, слетаются через поля на завтрак. Я лежу, уютно устроившись у Гейджа на груди, прислушиваясь к серенадам, которые на дубах у окна исполняют пересмешники. Их пение бесконечно.
- Где ружье? - слышится голос Гейджа.
Я прячу улыбку у него на груди.
- Спокойно, ковбой. Это мое ранчо. Эти птички могут петь все, что им вздумается.
Раз так, отвечает Гейдж, то он в отместку заставит меня отправиться с ним в такую рань верхом обследовать мое владение.
Моя улыбка меркнет. Мне нужно кое-что ему сказать, но я все не могу решить, как это сделать и в какой момент. Я молчу, нервно теребя волоски у него на груди.
- Гейдж... я, наверное, сегодня не смогу поехать верхом.
Он приподнимается на локте и, хмуро сдвинув брови, смотрит на меня.
- Почему? Ты хорошо себя чувствуешь?
- Нет... то есть да... я чувствую себя хорошо. - Я прерывисто вздыхаю. - Но прежде чем делать что-то требующее физического напряжения, мне следует проконсультироваться с врачом.
- С врачом? - Гейдж приподнимается надо мной и берет меня за плечи. - С каким врачом? Какого черта ты не... - Наконец до него что-то доходит, и он умолкает. - Боже мой, Либерти, девочка моя, ты... - Его руки, вцепившиеся в мои плечи, мгновенно ослабляют хватку, словно он боится раздавить меня. - Ты уверена? - Я киваю в ответ, и он смеется от восторга. - Не могу поверить. - Его глаза по контрасту с появившимся на лице румянцем кажутся поразительно светлыми. - А впрочем, верю. Это случилось в канун Нового года, да?
- Все ты виноват, - напоминаю ему я, и его улыбка становится еще шире.
- Да, все только благодаря мне. Девочка моя милая, дай мне на тебя посмотреть.
Я немедленно подвергаюсь тщательному осмотру - его руки скользят по моему телу. Гейдж раз десять целует меня в живот, затем, приподняв, снова заключает в объятия и начинает целовать в губы.
- Господи, как же я тебя люблю. Как ты себя чувствуешь? Тебя не мучает утренняя дурнота? Чего ты хочешь - крекеров, маринованных огурцов, «Доктор Пеппер»?
Я отрицательно мотаю головой и пытаюсь говорить между поцелуями:
- Я люблю тебя... Гейдж... люблю тебя... - Слова приятно застревают между нашими губами, и я в конце концов понимаю, почему многие техасцы называют поцелуи сладкими укусами.
- Ох, как же я буду о тебе заботиться. - Гейдж тихонько кладет голову мне на грудь, прижимаясь ухом к моему сердцу. - Ты, Каррингтон и наш ребенок. Моя маленькая семья. Это просто чудо.
- Уж больно обыкновенное чудо, - замечаю я. - Ну, то есть я хочу сказать, женщины рожают детей каждый день.
- Но только не моя женщина. И не моего ребенка. - От его взгляда у меня захватывает дух. - Что мне для тебя сделать? - шепчет он.
- Скажи просто «спасибо», - говорю я, - и займись со мной сексом.
И он исполняет мою просьбу.
Я знаю: этот мужчина любит меня такой, какая я есть. Не ставя никаких условий, никаких ограничений. И это тоже чудо. Но если по правде, чудеса случаются каждый день.
И чтобы с ними встретиться, вовсе не нужно ходить далеко.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90