- Да я не переживаю, мам, - сказала я.
- Всякий, кто так говорит, доказывает лишь, что сам он тупая скотина, - отчеканила она. - В мексиканцах ничего дурного нет. Ты сама знаешь. - Мама огорчилась за меня больше, чем я.
Я всегда остро сознавала, что не похожа на маму. Стоило нам с ней где-нибудь появиться, как нас начинали с любопытством разглядывать. Мама беленькая, словно ангелочек, а я - черноволосая, явно из латиносов. Я уже давно смирилась с этим. Быть мексиканкой наполовину - все равно что быть ею на сто процентов. А потому меня неизбежно будут обзывать черномазой, хотя я коренная американка и Рио-Гранде толком не видела.
- Флип, - не унималась мама, - ты идешь или нет?
- Не надо, - сказала я, жалея, что рассказала ей. Трудно было представить себе, как это Флип будет утруждаться из-за того, что явно считает ерундой.
- Милая, - запротестовал Флип, - не вижу смысла ссориться с хозяином в первый же день...
- Смысл в том, что ты должен быть мужиком и постоять за мою дочь. - Мама метнула в него гневный взгляд. - Я сама сделаю это, черт возьми.
С дивана донесся протяжный страдальческий стон, но никакого движения, кроме нажатия большим пальцем на кнопку пульта дистанционного управления, не последовало.
Я забеспокоилась:
- Мам, ну не надо. Флип прав, это ничего такого не значило. - Я чувствовала каждой клеточкой своего тела, что маму следует держать от Луиса Сэдлека подальше.
- Ничего, я быстро, - с каменной непреклонностью сказала мама, разыскивая свою сумочку.
- Мам, ну пожалуйста, ну я прошу тебя. - Я лихорадочно пыталась придумать способ отговорить ее от этой затеи. - Пора ужинать. Я хочу есть. Я действительно ужасно хочу есть. Давай поедим, а? Давайте разведаем, где в городе кафетерий. - Я знала, что все взрослые, в том числе и мама, любят ходить в кафетерий.
Мама, остановившись, взглянула на меня. Ее лицо смягчилось.
- Ты же терпеть не можешь питаться в кафетерии.
- А я стала входить во вкус, - не сдавалась я. - Мне уже нравится есть с подносов с разными отделениями. - Заметив обозначившуюся на ее лице улыбку, я прибавила: - Если повезет, сегодня для пожилых будут скидки, и нам удастся накормить тебя за полцены.
- Ах ты, нахалка! - воскликнула мама, внезапно расхохотавшись. - Да я чувствую себя пожилой после переезда. - Решительно войдя в большую комнату, она выключила телевизор и заслонила собой гаснущий экран. - Флип, подъем.
- Я же пропущу «Рестлингманию», - запротестовал он, садясь на диване. Его косматые патлы с одной стороны примялись от лежания на подушке.
- Ничего, от начала до конца ты все равно ее не посмотришь, - сказала мама. - Немедленно вставай, Флип... а не то я спрячу от тебя пульт на целый месяц.
Тяжко вздохнув, Флип поднялся с дивана.
На следующий день я познакомилась с сестрой Харли Ханной, на год младше меня, но почти на целую голову выше. У нее были по-атлетически длинные руки и ноги - характерная для всех Кейтсов черта. Она была скорее яркой, чем красивой.
Все Кейтсы были физически развитыми, любили соревнования и озорные выходки - полная мне противоположность. Ханну, единственную дочь в семье, приучили ничего не бояться и не жалея головы ввязываться в любую авантюру, какой бы невероятной она ни представлялась. Подобное безрассудство вызывало во мне восхищение, хотя сама я была далека от этого. Ханна наставляла меня, что там, где жизнь лишена приключений, их нужно искать.
Своего старшего брата Ханна просто обожала и говорить о нем любила почти так же, как я любила о нем слушать. Она сообщила, что Харди закончил учебу в прошлом году, но встречался со старшеклассницей по имени Аманда Татум. Девчонки за ним бегали уже с двенадцати лет. Харди занимался изготовлением и починкой колючей проволоки для местных фермеров и оплатил в рассрочку мамин пикап. До того как порвать какие-то там коленные связки, он играл защитником в футбольной команде, а дистанцию в сорок ярдов преодолевал за 4,5 секунды. Он умел подражать почти любой, какую ни назови, птице в Техасе от синицы до дикой индейки. И по-доброму относился к Ханне и двум своим младшим братьям.
Ханну, имеющую такого брата, как Харди, я считала самой счастливой девчонкой на свете. Я завидовала ей, несмотря на нужду, в которой жила их семья. Быть единственным ребенком мне никогда не нравилось. Всякий раз, как меня приглашали на обед в дом каких-нибудь друзей, я ощущала себя пришельцем на чужой земле, примечала, что и как делается, жадно ловила каждое сказанное слово. Наша с мамой жизнь текла скучно и однообразно, и, хоть мама уверяла, будто два человека это тоже семья, мне это казалось ненормальным.
Я всегда тосковала по настоящей полноценной семье. Все мои знакомые общались с дедушками и бабушками, троюродными и четвероюродными братьями и сестрами и даже с совсем дальними родственниками, с которыми раза два в год собирались вместе. Я своих родственников не знала. Папа, как и я, был единственным ребенком, а его родители умерли. Их род Хименесов из поколения в поколение жил в округе Либерти. Собственно, так я и получила свое имя - я родилась в городе Либерти, что на северо-востоке от Хьюстона. Хименесы обосновались там еще в девятнадцатом веке, когда мексиканские территории стали доступны для поселенцев. Позже Хименесы переименовали себя в Джонсов, и кто-то умер, а кто-то, распродав владения, переехал.
Таким образом, родственники у нас оставались только с маминой стороны. Но каждый раз, как я спрашивала ее о них, она замыкалась в себе и отмалчивалась, а порой резко обрывала меня, отсылая пойти погулять. Как-то после этого я даже видела, как она плакала, сидя на кровати и ссутулив плечи, словно под тяжестью какого-то невидимого груза. Больше я ее о родственниках не расспрашивала. Но ее девичья фамилия была мне известна - Труитт. Интересно, думала я, знают ли Труитты о моем существовании.
Больше всего, однако, меня интересовало, что такого натворила мама, что ее собственная семья от нее отвернулась.
Невзирая на мои опасения, Ханна настаивала, чтобы я пошла познакомиться с мисс Марвой и ее питбулями. Не помогли даже мои уверения, что я из-за этих собак от страха чуть жизни не лишилась.
- Тебе лучше подружиться с ними, - предупредила Ханна. - Они еще раз могут вырваться и выбежать за ворота, но, уже познакомившись с тобой, тебя не тронут.
- Хочешь сказать, они съедают только посторонних?
Свою трусость в данных обстоятельствах я считала вполне обоснованной, но Ханна только закатила глаза:
- Не будь трусихой, Либерти.
- Ты знаешь, чем грозит собачий укус? - с возмущением спросила я ее.
- Нет.
- Кровопотерей, повреждением нерва, столбняком, бешенством, инфекцией, ампутацией...
- Ужас, - восхищенно отозвалась Ханна.
Мы шли по главной дороге стоянки, поднимая кроссовками облачка пыли и расшвыривая камешки. Наши непокрытые головы нещадно палило солнце, оставляя в местах проборов тонкие полоски ожогов. Когда мы приблизились к участку Кейтсов, я увидела Харди. Он мыл свою старую синюю машину, и его голая спина и плечи блестели, точно новенькое пенни. На нем были джинсовые шорты, вьетнамки и «авиаторские» солнечные очки. Он улыбнулся, на его загорелом лице сверкнули белые зубы, и у меня где-то в солнечном сплетении сладко заныло.
- Привет, - поздоровался Харди. Он смывал с машины хлопья мыльной пены, слегка прикрывая большим пальцем выходное отверстие шланга, чтобы увеличить напор.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90