- Что это?
- Я записала здесь наши пожелания, - пояснила я. - Нам хотелось бы, чтобы при родах были созданы приглушенное освещение, как можно более тихая и спокойная обстановка, а еще мы собираемся включить звуки природы. Мы считаем необходимым, чтобы мама до самой перидуральной анестезии сохраняла подвижность. Теперь что касается обезболивания... маме годится деморол, но мы хотели бы попросить у доктора нубаин. И пожалуйста, не забудьте прочитать замечания относительно эпизиотомии.
Медсестра с раздражением взяла план родов и исчезла. Я передала ручной насос Харди и включила в сеть магнитофон.
- Харди, ты не мог бы накачать родовой мяч, пока не ушел? Только не до конца. Лучше всего процентов на восемьдесят.
- Конечно, - ответил он. - Что-нибудь еще?
- Там в сумке лежит носок с рисом. Будь добр, найди где-нибудь микроволновую печь и погрей его две минутки.
- Непременно. - Когда Харди склонился, чтобы накачать родовой мяч, я заметила, что его щека растянута в улыбке.
- Что тут смешного? - спросила я, но он ничего не ответил, лишь покачал головой и продолжал улыбаться, выполняя мои указания.
К тому времени, как маму привезли в палату, свет был приглушен согласно моим пожеланиям, а окружающее пространство наполняли звуки леса Амазонки во время дождя. Это был успокаивающий стук дождевых капель, перемежавшийся с кваканьем древесных лягушек и редкими криками попугая ара.
- Что это за звуки? - спросила мама, потрясенно оглядываясь по сторонам.
- Кассета с записью звуков леса во время дождя, - ответила я. - Тебе нравится? Тебя это успокаивает?
- По-моему, да, - ответила она. - Хотя, если я услышу слонов и обезьян-ревунов, тебе придется это выключить.
Я издала приглушенный крик Тарзана, и мама засмеялась. Седая медсестра вернулась помочь маме встать с кресла-каталки.
- Ваша дочь все время будет здесь? - спросила она маму. Что-то в ее тоне подсказывало мне, что она ожидает отрицательного ответа.
- Все время, - твердо сказала мама. - Я без нее не могу.
В семь часов вечера родилась Каррингтон. Я взяла это имя из одного «мыльного» сериала, который мы с мамой любили смотреть по вечерам. Медсестра вымыла ребенка, запеленала его наподобие маленькой мумии и вложила мне в руки, пока врач занимался мамой, зашивая места разрывов.
- Семь фунтов семь унций, - объявила медсестра, с улыбкой глядя на проступившее на моем лице выражение. За время родов мы с ней немного прониклись друг к другу симпатией. Я не только не мешала, как она предполагала вначале, но нам трудно было не почувствовать связь друг с другом, пусть и временную, рожденную чудом появления новой жизни.
«Счастливая семерка», - подумала я, разглядывая свою младшую сестренку. Мне раньше нечасто доводилось иметь дело с грудничками, и я никогда не держала на руках новорожденного младенца. Сморщенное личико Каррингтон было ярко-розового цвета, с серо-голубыми и идеально круглыми глазками. Голову ее, словно голову мокрого цыпленка, покрывали светлые волосики. Весила она примерно как большой пакет сахара, только была хрупкой и мягкой на ощупь. Стараясь сделать так, чтобы ей было удобно, я неловко устраивала ее в руках, пока она не оказалась на моем плече. Круглый мячик ее головы лег точно возле моей шеи. Я чувствовала, как ее спина то поднимается, то опускается в ритм дыханию, точно у котенка, но потом она успокоилась.
- Мне нужно взять ее на минуту, - сказала медсестра, улыбаясь мне. - Ее осмотрят и помоют.
Но я, охваченная восторгом обладания, не хотела ее отдавать. Мне казалось, это мой ребенок, часть моего тела и моей души. Я так разволновалась, что отвернулась в сторону и прошептала ей:
- Ты любовь моей жизни, Каррингтон. Любовь моей жизни.
Мисс Марва привезла маме букет розовых роз и коробку вишни в шоколаде, а новорожденной - обвязанное по краю крючком одеяльце, которое сама сшила из мягкой желтой овечьей шерсти. Повосторгавшись и понянчив ребенка несколько минут, мисс Марва снова передала его мне. И сосредоточила свое внимание на маме. Когда медсестра опаздывала, она подавала ей лед в грелке, регулировала кровать, водила в туалет.
На следующий день, к моему облегчению, за нами приехал Харди на большом седане, который он позаимствовал у соседа. Пока мама подписывала документы и получала у медсестры папку с послеродовыми предписаниями, я одевала ребенка в дорогу в малюсенькое голубое платьице с длинными рукавами. Харди стоял рядом с больничной койкой и смотрел, как я безуспешно пытаюсь поймать крошечные, как у морской звезды, ручки и осторожно продеть их в рукавчики. Ее пальчики цеплялись за ткань, препятствуя моим усилиям.
- Это все равно что пытаться есть вареные спагетти через трубочку, - заметил Харди.
Пока я просовывала ее руку через рукав, Каррингтон недовольно пыхтела и ворчала. Я начала с левой руки, но в это время правая снова вылезла из рукава. Я сердито вздохнула. Харди издал смешок.
- Может, ей не нравится платье, - предположил он.
- Хочешь попробовать? - спросила я.
- Нет, черт возьми. Я девчонок привык раздевать, а не одевать.
Никогда прежде он не позволял себе подобных замечаний в моем присутствии, и мне это не понравилось.
- Полегче в выражениях при ребенке, - строго осадила я его.
- Слушаюсь, мэм.
Раздражение придало мне смелости в обращении с ребенком, и Каррингтон наконец была одета. Собрав ее волосики на макушке, я перехватила их ленточкой на липучке. Пока я меняла подгузник размером с коктейльную салфетку, Харди тактично отвернулся.
- Я готова, - послышался за моей спиной мамин голос, и я взяла Каррингтон на руки.
Мама сидела в кресле-каталке в новом голубом халате и такого же цвета тапочках, держа на коленях цветы от Марвы.
- Ты возьмешь ребенка, а я понесу цветы? - спросила я с неохотой.
Мама покачала головой:
- Неси ее ты, солнышко.
Машинное сиденье для ребенка было опутано ремнями безопасности, которых с лихвой хватило бы, чтобы удержать летчика-истребителя в F-15. Я осторожно уложила извивающегося ребенка на сиденье. Но как только попыталась застегнуть на ней ремни, Каррингтон завопила.
- Это же система безопасности пятой степени, - объяснила я ей. - В «Отчетах для потребителей» говорится: это сиденье - самое лучшее из того, что есть.
- Думаю, ребенок этот выпуск не читал, - сказал Харди, забираясь в машину с другой стороны, чтобы помочь мне.
Я хотела сказать ему, чтобы он не очень-то умничал, но, вовремя вспомнив об установленном мной же правиле не выражаться при Каррингтон, промолчала. Харди улыбнулся мне.
- Ну вот, - сказал он, ловко развязывая ремешок. - Эту застежку сюда, а сверху другую.
Наконец общими усилиями мы все-таки пристегнули Каррингтон к сиденью. Она начала расходиться, вопила что есть мочи, протестуя против того, чтобы ее пристегивали. Я накрыла рукой ее вздымающуюся грудку.
- Все в порядке, - проговорила я. - Все хорошо, Каррингтон. Не плачь.
- Попробуй ей спеть, - предложил Харди.
- Я не умею петь, - ответила я, поглаживая ее круговыми движениями. - Спой ты.
Харди покачал головой:
- Упаси Боже. Мое пение - это вопль кошки, которую переехал каток.
Я попробовала напеть что-то из вступления к передаче «По соседству с мистером Роджерсом», которую я в детстве смотрела каждый день. Когда я допела до заключительных слов «не будешь ли моим соседом ты?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90