-- Да я не о том, миленькая! Как это отразится на его положении? Сын --
в тюрьме!
-- Я этого не допущу! -- воскликнула Зинаида Андреевна. -- Если бы
Игнат Данилыч мне помог, позвонил Щелокову...
-- Ну как же он может? Ведь это ж подорвет его авторитет!
-- Тамара Богдановна, родная, спросите его, умоляю!
-- И спрашивать не буду! В его положении разве же можно такое? Да ведь
кого он попросит, первый его потом и упрекнет. Не проси, Зинаида Андревна.
Это ж беззаконие...
-- Пускай беззаконие! -- в отчаянье воскликнула Макарцева. -- Ведь
один-единственный раз! Пускай неправда, нечестность, что угодно! Ведь сын!
Другого не будет.
-- Я сама мать, внуки уже. Но Игната Данилыча лучше не впутывать.
Зинаида Андреевна, миленькая, сама понимаешь, не звони лучше нам, пока все
не образуется. Мало ли что? Ты ведь тоже ради мужа от опасной дружбы
отреклась бы.
Откинувшись на подушку, Макарцева некоторое время тупо глядела в
потолок. После встрепенулась. Нет, она не сдастся! Она будет действовать
сама. Она позвонила Кореню.
-- Зиночка, я кое-что выяснил. Эти двое убитых -- разнорабочие,
хронические алкоголики. Оба состояли на учете, один подвергался
принудительному лечению. Жена в семье второго вроде бы даже рада, что муж
погиб. Говорит, наконец-то вздохнет. Там ребенок шести лет, в другой семье
-- двое. Один -- умственно отсталый. Может, дебильного в детский санаторий
устроите? Задабривайте, обещайте, голубушка. В общем, запишите адреса...
_38. НОЧЬ В НОВОСИБИРСКЕ_
В гостинице Ивлев медленно поднялся по лестнице в свой номер. Весной в
Сибири еще и не пахло. В демисезонном пальто, прозванном семисезонным, в
сорокадвухградусный мороз Вячеслав почти час тащился в холодном автобусе,
забитом людьми так, что ногами не пошевельнешь. Ноги эти были обуты в
ботинки на резиновой подошве, и мех внутри отсутствовал. Ивлев ходил по
городу, опустив у шапки уши, подвязав тесемочки под подбородком, и тем
отличался от закаленных местных людей.
Сегодня он закруглился со статьей за подписью секретаря обкома по
агитации и пропаганде Данилова, нужной Раппопорту. Данилов рассказывал в
своей статье о том, как трудящиеся Новосибирской области, сплоченные вокруг
родной партии, с нетерпением ждут, когда можно будет выйти на всесоюзный
субботник. Помощник секретаря дал Ивлеву старые доклады, из которых Вячеслав
вырезал три куска (местные цифры и факты). Остальное дабавил. Визируя,
Данилов читал статью, недовольно оттопырив губу. Иногда он морщился, давая
понять, что искажены те мысли, которые он хотя и не высказывал, но
подразумевал. В одном месте Данилов вычеркнул абзац критики: "Это не надо".
В конце расписался и протянул статью Ивлеву, сказав по-деловому:
-- Можно печатать.
Никаким воспоминаниям Данилов не позволил всплыть, а ведь мог бы. Слава
знал, что два года назад у "Трудовой правды" назревал конфликт с обкомом, и
Макарцев потерпел поражение. В Новосибирске у редакции был тогда собкор --
молодой, энергичный парень с выразительной фамилией Предыбайло. После первой
же критической статьи, опубликованной в Москве, его пригласили к Данилову.
Тот ласково пожурил:
-- Ну зачем же ты, дорогой, сразу позоришь нас на всю страну? Мы не
против критики и даже любим ее, но критика нужна глубокая, со знанием дела.
А это просто злопыхательство. Ты человек новый, не все знаешь, не все тебе
видно. Пришел бы сперва в обком, поделился сомнениями, мы бы подсказали, что
да как... Ведь ты парень с головой, можешь действительно помочь области. А
строчишь -- читать страшно!
После второй критической статьи Данилов снова вызвал Предыбайло.
-- Значит, хочешь выносить сор из избы? Такая, говоришь, у тебя
профессия? Ладно! Ты нам не хочешь помогать, и мы тебя, в случае чего, не
поддержим. Да, кстати: сигнал поступил. Вчера вечером ты нецензурно
выражался в ресторане "Обь", при женщинах. Пьяным тебя видели...
-- Не может быть! Не пил я. И не ругался.
-- Ты в "Оби" вчера не был?
-- Был! Один был и ни с кем не разговаривал. Поужинал и ушел.
-- Вот видишь! А в каком состоянии ушел и не помнишь! А тебя видели --
драться хотел... Смотри, опозоришь свою газету! Хороший ты парень,
Предыбайло, вроде и неглупый. Да не хватает в тебе реального ощущения...
-- Ощущения чего?
-- Пространства и времени -- вот чего! Лично мне ты даже нравишься. И
фамилия у тебя красивая. Мы, сибиряки, народ гостеприимный. Квартиру тебе
дали, машину, все хорошо. Но у милиции, сам знаешь, закон для всех один...
Теперь, после второго предупреждения, Предыбайло надо было понять, что
он тут не приживется. А собкор оказался по молодости принципиальным и сделал
третью критическую статью. Обком, конечно, не задел, но облисполкому
досталось. "Трудовая правда" статью напечатала, потому что московские газеты
любят замечать недостатки на периферии. Областное управление внутренних дел
уже получило устное пожелание обкома поинтересоваться Предыбайло. С
паспортом, свидетельствующим о судимости, ему бы потом никогда не разрешили
не то что писать статьи хоть для стенгазеты домоуправления, но и просто жить
в определенных городах. Макарцев убрал Предыбайло, решив отступить.
Вот почему собкоры обычно больше хвалили местные органы. Когда
московской газете поручали выступить с критикой местных кадров, выезжал
спецкор.
Статья Данилова была готова. Остальное время командировки принадлежало
Славику. Раньше любимым его состоянием в чужом городе было лежать в
гостинице, укрывшись теплым одеялом, думать, писать и спать. В последнее
время он стал более любопытен. Тут, в Новосибирске, Вячеслав ходил по
незнакомым учреждениям, вытаскивал замусоленный блокнот и отрезок карандаша.
Он специально нарезал карандаши на короткие кусочки, затачивал и рассовывал
эти отрезки по всем карманам, чтобы всегда были под рукой. Он исписал уже
третий блокнот, а когда вечером, лежа в номере, перечитывал записи, самым
интересным оказывалось то, что ему рассказывали, прибавляя: "Это не
записывайте" или "Это не для печати". Он понимающе соглашался и тут же
спрашивал: "А какие у вас успехи? Что похвалить?" И когда ему начинали
рассказывать про успехи, он записывал то, что не надо и не для печати.
Ивлев дошел до своего номера и замерзшими пальцами стал шарить в
кармане, ища ключ.
-- Вячеслав Сергеич... -- тихо окликнули его.
В маленьком холле, под пальмой, гниющей в деревянной кадке, на стуле,
прижимая к груди перчатки, сидела Надя.
-- Ты сошла с ума! -- проговорил он, еле открывая окоченевшие губы.
-- Ага, -- согласилась Сироткина, счастливо улыбаясь, но не решаясь к
нему приблизиться.
-- Заходи, -- он пропустил ее в номер. -- Как это тебе взбрело в
голову?
-- Сама удивляюсь. Ты один?
-- Нет, вдвоем. Но соседа вроде нету. Дежурная тебя видела?
-- К сожалению... Пришлось ей подарить английские колготки. Не бойся, я
на минутку. Сейчас обратно улечу. Есть рейс, ночной...
-- Слушай, ты действительно того... -- крутил пальцем у виска Ивлев. --
Пятьдесят четыре рубля сюда, столько же обратно -- и не поцеловаться?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151