сами-то они врут полуграмотно. Вот я и
числюсь в хороших партийных щелкоперах.
-- Как говорил Никита, подручных партии...
-- Подручные... Это слово меня, Слава, принижает. Нас нельзя
употреблять, как уличных девок, прижимая к стенке в парадном. Хорошие лжецы
входят в партийную элиту, если они, конечно, не евреи... Впрочем, наша эпоха
создала принципиально новый тип еврея.
-- Еврея-антисемита?
-- Ага! Такие своих же соплеменников готовы топить... Чур, это не я. Я
только лжец.
-- А ваши собственные убеждения?
-- Собственные?! Во-первых, у меня их отбили железной пряжкой. Но тех
убеждений мне, честно говоря, и не жаль.
-- А другие?
-- Хм... У людей нашего ремесла, старина, убеждения, если есть, то
всегда только другие.
-- Достоевский говорил, есть люди, которые с пеной у рта доказывают,
стараясь привести в свою веру. А сами не верят. "Зачем же убеждаете?" -- "А
я сам хочу себя убедить".
-- Сынок! Я бы хотел кончить дни на такой каторге, где отдыхал
Достоевский, выковывая свои взгляды. Мне осталось одно убеждение: надо
думать в унисон с руководством. Пускай борются такие, как вы, Слава. Что
касается меня, то принципы я израсходовал на обстоятельства. Одно меня
утешает: мы игнорируем истину, стараемся ее ликвидировать. Но ложь
затягивает, как трясина.
-- И вас тоже! Утонете! Может, лучше тонуть в истине?
-- Что? Писать правду для себя? Да для себя я ее и так знаю. А писать
для других -- опять посадят.
-- А если появится щель?
-- Щель, чтобы гавкнуть и спрятаться? Щель... Да и где она -- правда? И
чья она? Твоя? Моя? Их? Фейхтвангер объяснил миру, что нацисты превращают
Германию в сумасшедший дом. Но вот он приехал в страну, где диктатура была
изощреннее фашистской, и стал пускать пузыри... Вы же знаете, Слава, как я
отношусь к Солженицыну. Но разве в том, что он, а не кто-либо другой стал
выразителем нашей лагерной эпохи, заслуга его таланта? Нет, дело случая. Я
знаю старого писателя, у которого есть повесть, похожая на "Один день Ивана
Денисовича", только написана раньше. И с точки зрения правдолюбцев вроде
вас, гораздо более сильная и мрачная. Повесть не попала к Твардовскому и
выше. А и попала -- ее бы не напечатали, потому что герой повести -- еврей,
и его убивают зверски, а когда тело вывозят из лагеря, охранник для проверки
протыкает ему сердце, как положено, штыком. Оптимизма не получилось. В
щелочку просунулся Александр Исаич, и слава Богу. Но многие другие остались,
а дверь захлопнулась.
-- Кто этот человек?
-- Вопрос нетактичный, мальчик.
-- Извините, -- смутился Вячеслав. -- Я имел в виду, что я автора,
возможно, знаю.
-- Если знаете, догадайтесь. Давайте посидим, вот пустая скамейка, а то
я устал маршировать.
Яков Маркович вынул из кармана сложенную "Трудовую правду", расстелил,
уселся, сопя.
-- Ладно! -- Слава присел рядом. -- Допустим, убеждений нет, но
честность -- простая человеческая честность еще есть?
-- Хе! Честность... Кому она нужна? Разве может желчь разлиться по телу
и сделать его здоровым? Нет, я хочу утонуть в трясине лжи вместе со всеми,
на кого я израсходовал жизнь. Твердя изо дня в день всю эту чушь о светлых
идеалах, я изо всех сил тяну их в омут. Честность только тормозит.
-- А как же совесть?
-- Совесть?.. -- Раппопорт умолк, глаза его стали злыми. Он поморщился
от боли, вытащил из кармана конфету, развернул, пососал. Желудочный сок
устремился на конфету. Яков Маркович рыгнул, и ему стало легче. -- Вы,
Слава, моей совести не видели, и сам я тоже. Если она и была, ее давно
направили в нужное русло. Мать моя в царской ссылке сидела за то, чтобы я
был свободен. А я? Мне велели рассказать побольше, не то посадят жену. Там я
кончил университет совести. А от сына я теперь слышу, что это я виноват в
том, что наша свобода хуже тюрьмы, и обвиняю в этом свою мать. Цепь
замкнулась. На кой ляд мне маяться с совестью? Остатки сил я потрачу на
доказательство, что наш советский паралич -- самый прогрессивный.
-- Ну, Рап, вы Мистификатор!
-- Я? Да это век такой. Если потомки обзовут нашу эру, то не атомной,
не космической, а -- Эрой Великой Липы. А я, ее сын, даром хлеб не ем. Я
нужен. Макарцев держит меня, потому что со мной он спокоен. Сам он
ничтожество, хотя и корчит из себя порядочного. И Ягубов без меня червяк! Не
на Ленина, а на меня надо молиться. Да Ленина, с его путаницей мыслей, я бы
в "Трудовую правду" литсотрудником не взял. У нас его давно бы посадили за
левизну и правизну. Данный строй может существовать только благодаря таким
червеобразным, как я. Вопросы есть?
Ивлев обратил внимание на молодую женщину с коляской, поглядел на ее
длинные ноги в ботинках, сказал:
-- Чепуха, конечно, но спрошу. А что если бы произошло невероятное?
-- Интересно! Через сколько лет -- через пятьдесят или пятьсот? Эта
земля, дружище, может, как никакая другая, страданиями и терпением заслужила
от Бога более порядочную власть. И прессу... Но...
-- А вы?
Раппопорт прикрыл ладонью глаза, задумался.
-- Я? Я часть этой системы и этой страны, винтик. Куда же мне деваться,
поскольку я еще не умер? Я думаю одно, говорю другое, пишу третье. Какая
богатая интеллектуальная жизнь! Нет, атмосфера нашей прессы уникальна, и
только в ней я дышу полной грудью.
-- Что же вы тогда будете делать?
Старичок-пенсионер, постукивая клюкой, подошел к скамье, покашлял и
осторожно сел на край. Раппопорт не отвечал, поднялся, сложил газету и
спрятал в карман. Они снова пошли вдоль бульвара, и только тогда Яков
Маркович прохрипел:
-- Что буду делать лично я? Это вы серьезно? Знаете, тогда ведь границу
откроют. Я, пожалуй, тогда эмигрирую, если, конечно, доживу.
-- Вы? Побежите от свободы? Но куда?!
-- А что? На Западе принято считать, что данная идеология привлекает
нищие народы. В действительности она привлекает только честолюбивых
насильников, своих и чужих. Эти ребята понимают, что отсталых легко
обмануть. Кроме того, на свете еще немало наивных людей, которые просто
устали от благоденствия.
-- Разве их ничему не научил наш зоосад?
-- Клетку можно почувствовать только изнутри. А у них руки чешутся по
цепям. У них сладостное предчувствие зуда от кнута. Погаси свет -- и
тараканы лезут изо всех щелей. Уж они уговаривать себя не заставят, схавают
все, что плохо лежит. А схватив, первым делом отгородятся от мира колючей
проволокой и начнут выпускать -- что? Конечно, "Правду".
-- "Трудовую правду"?
-- Не возражаю! В любом случае, сразу понадобятся профессиональные
лжецы.
-- Но вы же не знаете других языков!
-- И не нужно. Я понадоблюсь тогда, когда их уже заставят кукарекать
по-русски. Моя функция -- оболванивать массу, развивать стадные инстинкты,
науськивать одних людей на других, ибо человек человеку друг, товарищ и
волк. На мой век работы хватит. Без лжи, Вячеслав Сергеич, люди почему-то
забывают, что есть на свете истина. Выходит, хотя у меня самого совести нет,
именно я временно исполняю обязанности совести прогрессивного человечества.
Вот такие дела, старина. Вы уж извините за откровенность.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151
числюсь в хороших партийных щелкоперах.
-- Как говорил Никита, подручных партии...
-- Подручные... Это слово меня, Слава, принижает. Нас нельзя
употреблять, как уличных девок, прижимая к стенке в парадном. Хорошие лжецы
входят в партийную элиту, если они, конечно, не евреи... Впрочем, наша эпоха
создала принципиально новый тип еврея.
-- Еврея-антисемита?
-- Ага! Такие своих же соплеменников готовы топить... Чур, это не я. Я
только лжец.
-- А ваши собственные убеждения?
-- Собственные?! Во-первых, у меня их отбили железной пряжкой. Но тех
убеждений мне, честно говоря, и не жаль.
-- А другие?
-- Хм... У людей нашего ремесла, старина, убеждения, если есть, то
всегда только другие.
-- Достоевский говорил, есть люди, которые с пеной у рта доказывают,
стараясь привести в свою веру. А сами не верят. "Зачем же убеждаете?" -- "А
я сам хочу себя убедить".
-- Сынок! Я бы хотел кончить дни на такой каторге, где отдыхал
Достоевский, выковывая свои взгляды. Мне осталось одно убеждение: надо
думать в унисон с руководством. Пускай борются такие, как вы, Слава. Что
касается меня, то принципы я израсходовал на обстоятельства. Одно меня
утешает: мы игнорируем истину, стараемся ее ликвидировать. Но ложь
затягивает, как трясина.
-- И вас тоже! Утонете! Может, лучше тонуть в истине?
-- Что? Писать правду для себя? Да для себя я ее и так знаю. А писать
для других -- опять посадят.
-- А если появится щель?
-- Щель, чтобы гавкнуть и спрятаться? Щель... Да и где она -- правда? И
чья она? Твоя? Моя? Их? Фейхтвангер объяснил миру, что нацисты превращают
Германию в сумасшедший дом. Но вот он приехал в страну, где диктатура была
изощреннее фашистской, и стал пускать пузыри... Вы же знаете, Слава, как я
отношусь к Солженицыну. Но разве в том, что он, а не кто-либо другой стал
выразителем нашей лагерной эпохи, заслуга его таланта? Нет, дело случая. Я
знаю старого писателя, у которого есть повесть, похожая на "Один день Ивана
Денисовича", только написана раньше. И с точки зрения правдолюбцев вроде
вас, гораздо более сильная и мрачная. Повесть не попала к Твардовскому и
выше. А и попала -- ее бы не напечатали, потому что герой повести -- еврей,
и его убивают зверски, а когда тело вывозят из лагеря, охранник для проверки
протыкает ему сердце, как положено, штыком. Оптимизма не получилось. В
щелочку просунулся Александр Исаич, и слава Богу. Но многие другие остались,
а дверь захлопнулась.
-- Кто этот человек?
-- Вопрос нетактичный, мальчик.
-- Извините, -- смутился Вячеслав. -- Я имел в виду, что я автора,
возможно, знаю.
-- Если знаете, догадайтесь. Давайте посидим, вот пустая скамейка, а то
я устал маршировать.
Яков Маркович вынул из кармана сложенную "Трудовую правду", расстелил,
уселся, сопя.
-- Ладно! -- Слава присел рядом. -- Допустим, убеждений нет, но
честность -- простая человеческая честность еще есть?
-- Хе! Честность... Кому она нужна? Разве может желчь разлиться по телу
и сделать его здоровым? Нет, я хочу утонуть в трясине лжи вместе со всеми,
на кого я израсходовал жизнь. Твердя изо дня в день всю эту чушь о светлых
идеалах, я изо всех сил тяну их в омут. Честность только тормозит.
-- А как же совесть?
-- Совесть?.. -- Раппопорт умолк, глаза его стали злыми. Он поморщился
от боли, вытащил из кармана конфету, развернул, пососал. Желудочный сок
устремился на конфету. Яков Маркович рыгнул, и ему стало легче. -- Вы,
Слава, моей совести не видели, и сам я тоже. Если она и была, ее давно
направили в нужное русло. Мать моя в царской ссылке сидела за то, чтобы я
был свободен. А я? Мне велели рассказать побольше, не то посадят жену. Там я
кончил университет совести. А от сына я теперь слышу, что это я виноват в
том, что наша свобода хуже тюрьмы, и обвиняю в этом свою мать. Цепь
замкнулась. На кой ляд мне маяться с совестью? Остатки сил я потрачу на
доказательство, что наш советский паралич -- самый прогрессивный.
-- Ну, Рап, вы Мистификатор!
-- Я? Да это век такой. Если потомки обзовут нашу эру, то не атомной,
не космической, а -- Эрой Великой Липы. А я, ее сын, даром хлеб не ем. Я
нужен. Макарцев держит меня, потому что со мной он спокоен. Сам он
ничтожество, хотя и корчит из себя порядочного. И Ягубов без меня червяк! Не
на Ленина, а на меня надо молиться. Да Ленина, с его путаницей мыслей, я бы
в "Трудовую правду" литсотрудником не взял. У нас его давно бы посадили за
левизну и правизну. Данный строй может существовать только благодаря таким
червеобразным, как я. Вопросы есть?
Ивлев обратил внимание на молодую женщину с коляской, поглядел на ее
длинные ноги в ботинках, сказал:
-- Чепуха, конечно, но спрошу. А что если бы произошло невероятное?
-- Интересно! Через сколько лет -- через пятьдесят или пятьсот? Эта
земля, дружище, может, как никакая другая, страданиями и терпением заслужила
от Бога более порядочную власть. И прессу... Но...
-- А вы?
Раппопорт прикрыл ладонью глаза, задумался.
-- Я? Я часть этой системы и этой страны, винтик. Куда же мне деваться,
поскольку я еще не умер? Я думаю одно, говорю другое, пишу третье. Какая
богатая интеллектуальная жизнь! Нет, атмосфера нашей прессы уникальна, и
только в ней я дышу полной грудью.
-- Что же вы тогда будете делать?
Старичок-пенсионер, постукивая клюкой, подошел к скамье, покашлял и
осторожно сел на край. Раппопорт не отвечал, поднялся, сложил газету и
спрятал в карман. Они снова пошли вдоль бульвара, и только тогда Яков
Маркович прохрипел:
-- Что буду делать лично я? Это вы серьезно? Знаете, тогда ведь границу
откроют. Я, пожалуй, тогда эмигрирую, если, конечно, доживу.
-- Вы? Побежите от свободы? Но куда?!
-- А что? На Западе принято считать, что данная идеология привлекает
нищие народы. В действительности она привлекает только честолюбивых
насильников, своих и чужих. Эти ребята понимают, что отсталых легко
обмануть. Кроме того, на свете еще немало наивных людей, которые просто
устали от благоденствия.
-- Разве их ничему не научил наш зоосад?
-- Клетку можно почувствовать только изнутри. А у них руки чешутся по
цепям. У них сладостное предчувствие зуда от кнута. Погаси свет -- и
тараканы лезут изо всех щелей. Уж они уговаривать себя не заставят, схавают
все, что плохо лежит. А схватив, первым делом отгородятся от мира колючей
проволокой и начнут выпускать -- что? Конечно, "Правду".
-- "Трудовую правду"?
-- Не возражаю! В любом случае, сразу понадобятся профессиональные
лжецы.
-- Но вы же не знаете других языков!
-- И не нужно. Я понадоблюсь тогда, когда их уже заставят кукарекать
по-русски. Моя функция -- оболванивать массу, развивать стадные инстинкты,
науськивать одних людей на других, ибо человек человеку друг, товарищ и
волк. На мой век работы хватит. Без лжи, Вячеслав Сергеич, люди почему-то
забывают, что есть на свете истина. Выходит, хотя у меня самого совести нет,
именно я временно исполняю обязанности совести прогрессивного человечества.
Вот такие дела, старина. Вы уж извините за откровенность.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151