-- Уточни координаты, -- потребовали с КДП.
Двоенинов заложил вираж возле шведского острова Эланд и пошел к
побережью Польши, чтобы затем свернуть на Калининград. Поступил приказ
руководителя полета:
-- Выясни причину, мать твою перемать!
-- Выяснить не удается, -- доложил Двоенинов. -- Не удается...
-- Сейчас запросим штаб... Наступила долгая пауза. Обе стороны
действовали в строгом соответствии с инструкцией, но даже это не помогало.
Двигатель замолчал, наступила тишина.
-- Выполнение боевого задания командир отменяет, -- услышал Двоенинов в
шлемофоне. -- Сбрось фонарь и запасные баки.
По двум мелькнувшим самолетам иностранных авиакомпаний Алексей понял,
что вошел в зону гражданских рейсов. Он продолжал терять высоту.
Леше стало холодно не от близкого конца -- от мертвой тишины. Лучше бы
погибнуть в грохоте, в лязге металла, когда сам не слышишь своего последнего
гортанного крика. Обидно, что не отгулял отпуска, не съездил в Аносино к
мамке с отцом, что никто в деревне не видел его в офицерской форме. Жизнь,
если разобраться, не так уж и дорога. Отпуск жалко. Ну, и еще долга своего
не выполнил.
Долг -- это Леша сознавал. Раз учили, значит, нужно. Самолет,
доверенный ему партией и правительством, он обязан сберечь. Но как это
сделать, когда машина уже перестала слушаться?
-- Катапультируйся! -- услышал он приказ.
Катапультировался он на тренажерах дважды. Оба раза благополучно, если
не считать рвоты и головокружений от легких сотрясений мозга, что необходимо
было тщательно скрывать от начальства. На этот раз он ощутил сильный толчок
вверх -- его выбросило вместе с сиденьем. Выбросило, не покалечив (зря он
матюгал Микояна, Гуревича и работяг почтового ящика 4134). Кратковременную
потерю сознания из-за отлива крови от головы можно в расчет не брать.
Двоенинов повис в сырой массе, которая залепила стекло гермошлема. Судя по
высотомеру, на который он взглянул перед катапультированием, до земли,
верней, до воды оставалось всего ничего. Лехин МИГ-21 исчез, растворился в
облаках, будто и не было вовсе.
-- А я живой! -- заорал Алексей Никанорович в веселом бреду. --
Живой!Едва тучи пропустили лейтенанта сквозь себя, увидел он сплошную серую
массу и ничего больше. Лешу затрясло, замотало на стропах. Тут шел сильный
косой дождь. Верней, не шел, а опускался вместе с Двоениновым. Серая масса
снизу набегала, вбирала его в себя. Волна накрыла его, поволокла вниз, но
сама же вытолкнула из пучины. Лейтенант нажал на клапан баллона со сжатым
воздухом, и оранжевая лодка размоталась, быстро напузырилась и встала
вертикально. Он повалил ее и лег плашмя, раздвинув для баланса ноги.
-- Живой! -- опять повторил Алексей, проверяя себя.
Лодка то взбиралась на гребень волны, то ухала вниз. Он мог только
предположить, что находится в двух третях расстояния между островом Эланд и
польским берегом, и неосознанным чувством ощущать, что его относит то ли на
юг, то ли на юго-запад. То и другое хорошо: в Польше -- свои, в ГДР -- тоже
наши. Остается ждать.
Двоенинов стащил с головы гермошлем, в нем было тяжело, а без него
холодно. Сначала он придерживал шлем в лодке рукой, потом устал, и шлем
унесло водой. Наверное, свои уже ищут. Леша распечатал ракетницу,
приготовился подать сигнал, но в округе никого не было, стрелять бесполезно.
Он прислушивался к звукам и ничего не слышал, кроме плеска волн. Мотало его
изрядно, поташнивало. Паек НЗ он проглотил и пил дождевую воду, повернувшись
лицом к небу и сгребая ладонью влагу со щек и со лба в рот. Сквозь дрему
Леша услышал тарахтение мотора. Он и не сомневался, что его найдут. Первый
выстрел не получился -- ракетница дала осечку. Он подумал, что отсырела. А
во второй раз услышал шипенье, и веер красных огней рассыпался над морем.
Его заметили. В сумерках Алексей различил борт рыбачьего судна.
-- Пан тоне? -- спросил голос, усиленный рупором. -- Кто есть пан?
-- Я русский! -- орал Леша. -- Потерпел аварию!.. Помогите!
Наши люди -- они протягивают руку помощи всему миру, и любой человек на
земле с гордостью встречает наших, это же как пить дать!
-- Рюсски? -- переспросил человек на сейнере. -- Совьетски?
-- Советский, советский! -- бормотал Двоенинов и встал в лодке на
колени, чтобы его, советского, лучше увидели.
-- Совьетски нада езжать назад. Езжать на большевик. Пускай он будет
помогать. Прошу, пане!
Человек на сейнере опустил рупор и ушел в рубку.
-- Эй, -- кричал ничего не понявший Алексей Никанорович. -- Постойте! Я
же здесь болтаюсь больше девяти часов...
Звук мотора стал громче и перекрыл двоениновские слова. Сейнер исчез.--
Вот фашист! -- пробурчал Алексей. -- А ведь мы их освободили!..Он дрожал
мелкой дрожью. Сжимал зубы, шевелил руками и ногами, чтобы сохранить тепло,
но сил шевелиться не было. Наступила ночь. Алексей забылся, а очнулся от
боли в позвоночнике. Он застонал, открыл глаза. Фильм крутили в обратную
сторону. Двоенинов снова висел над серой массой воды с белыми барашками, и
ветер мотал его из стороны в сторону. Бесконечная серая масса воды
удалялась. Ногу стянуло стропой парашюта, и Леха попытался высвободить ее.
Но тут бред кончился. Его, согнутого в три погибели, втянули в люк
вертолета.Пришел он в себя в госпитале. Проболтался Двоенинов на волнах
тридцать шесть часов. О нем сообщили командующему Прибалтийским военным
округом. Тот доложил в Москву главнокомандующему объединенными силами стран
Варшавского договора маршалу Гречко. Москва дала шифровку на береговые
военные базы ГДР. Оттуда и был послан вертолет.
С диагнозом галлюцинаторно-бредовый психоз Двоенинова отвезли в
Павшино, под Москву, в госпиталь Министерства обороны для офицеров с
заболеваниями психики. У Лехи была бессонница, он чувствовал голод даже
после еды, постоянные головные боли и страх. Страх упасть, страх смотреть из
окна вниз, страх оставаться в палате одному. По ночам он кричал, и более
здоровые соседи по палате трясли его за плечо. Лечили его покоем, химией,
снимающей страхи.Родителям еще ничего не сообщили. Те были уверены, что сын
служит. Леха и до этого редко писал. А он лежал почти что рядом с домом: от
деревни Аносино до Павшино можно рвануть на велосипеде.
Выписав из госпиталя, Двоенинова комиссовали. Он примирился с тем, что
жизнь надо устраивать по-другому, и даже был рад этому. Клавдия поревела,
поахала, но беды были позади, и слава Богу!
Командиров у Алексея не стало, приходилось думать самому. Первое, что
он сделал на гражданке, -- женился. Немедля, как отец, с бухты-барахты.
Женился на Любе, подружке школьного приятеля, который работал слесарем на
автокомбинате. Приятелю Люба надоела. Она сама чувствовала, что ничего не
получится, и позвала на танцы в парк культуры демобилизованного Лешу. Люба
жила с отцом и матерью в Москве, в старом доме на Плющихе, в коммуналке, в
комнате шестнадцати метров. Она сразу объяснила, что если бы прописать к ним
в комнату еще одного человека, то поставили бы в очередь на новую квартиру.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151