Тексты для скандирования сотрудникам выдавали заранее, отметив
галочками, после каких слов в докладе какую здравицу произносить, когда
аплодировать, когда аплодировать бурно, после какого абзаца долго не
смолкать, а когда вставать и устраивать овацию. В обязанности входило также
вовлекать окружающих в аплодисменты и крики "ура!" Делалось это так. Когда
приближались слова, после которых должны были следовать аплодисменты, Утерин
поворачивался к своим соседям справа и слева и, восторженно улыбаясь,
говорил:
-- Здорово сказано, правда? Гениально! Давайте похлопаем!..
Тут как раз докладчик прерывался (у него в тексте тоже стояла галочка),
и Утерин мгновенно принимался хлопать, вовлекая сидящих вокруг личным
примером. И разницу между теми, кто аплодирует от избытка чувств, кто из
вежливости, а у кого такая работа, установить было невозможно.
Организация окончания речи вождя была самой сложной и ответственной
задачей. Требовалось особое мастерство, чтобы поднять весь многотысячный зал
единым порывом восторга. Ведь начальник не подавал сигнал, когда
аплодисментам пора вдруг перейти в бурную овацию и когда во время овации
всему залу встать. Поэтому на специальных тренировках участники группы,
начав аплодировать, отсчитывали в уме двадцать секунд (два хлопка в секунду)
и переходили к бурным аплодисментам (четыре хлопка в секунду), вовлекая зал.
Затем ими отсчитывалось еще ровно двадцать секунд, и начиналась овация, во
время которой раздавались как бы случайные, разрозненные крики "Ура!",
"Слава!". Наконец, еще через двадцать секунд (восемьдесят хлопков) все
сотрудники группы скандирования поднимались с мест, продолжая бурно
аплодировать, но теперь -- над головой. Одновременно они жестами приглашали
встать соседей и кричали выученные заранее здравицы в честь вождя. Это был
апофеоз, после которого сотрудникам оставались только рутинные мероприятия
по слежке за сидящими вокруг.
Работал Владимир Кузьмич добросовестно, но вечерами у него теперь
оставалось время. Он решил сделаться следователем, и после второго курса
юридического факультета был переведен в группу борьбы с нарушениями
советской морали. Работа в группе была разнообразной. Сотрудники группы
дежурили возле церквей в праздники и, отводя в сторону, били молодых людей,
пытающихся войти в церковь. В парадных избивали евреев, желающих поехать в
Израиль. По указаниям смежного отдела поджидали студентов, вынимали из
портфелей Самиздат и били кастетами. Но били без увечий, поскольку это были
меры чисто воспитательного характера.
Потом была работа в группе заполнителей. Заполнители заранее занимали
все места на открытых политических процессах. Каждый желающий мог в принципе
тоже попасть в зал судебного заседания, но мест не было. Если же кого-то
требовалось впустить, один из заполнителей как бы случайно поднимался и
уходил, освобождая ровно одно место. Утерину пришлось заполнять залы, когда
перед студентами выступали американский сенатор и член Политбюро итальянской
компартии, которые могли сказать не совсем то, что нужно; он заполнял зал
Библиотеки иностранной литературы, когда там выступал социолог из ФРГ, залы
выставок иностранной живописи, а также заполнял с плакатами улицы перед
посольствами вместе с группой скандирования, а если требовалось бить стекла,
то и с группой борьбы с нарушениями советской морали, выражая гнев и
возмущение советского народа.
Настал день, когда Утерин доложил начальству о том, что он окончил
университет и его образование может считаться законченным высшим. Он был
произведен из младшего лейтенанта госбезопасности в капитана милиции и
назначен на должность старшего инспектора МУРа.
С Петровки Владимир Кузьмич и сейчас частенько ходит домой пешком до
метро, замедляя шаг возле Лубянки. Топтуны, прогуливающиеся вдоль здания,
делают вид, что они просто прохожие. А прохожие делают вид, что об этом не
догадываются. Утерин идет медленно, подмигивая каждому из бывших своих
коллег.
-- Как дела, Володя? Сколько платят?
-- Дела идут, контора пишет, -- тихо отвечает Утерин, делая вид, что
разглядывает бронзового Дзержинского.
-- А ты все топчешься?
-- Да вот, понимаешь, никак не переведут в группу скандирования.
-- Понятно! Ну, будь!
И Владимир идет дальше. А топтун очаянно трет уши и вдруг, чтобы
согреться, бросается к мальчику из провинции, который сфотографировал
памятник Дзержинскому.
-- Здесь фотографировать запрещено! -- сурово выговаривает он, отбирает
фотоаппарат и засвечивает пленку.
_37. НАДО ИСКАТЬ КАНАЛЫ_
Около получаса Зинаида Андреевна ждала в бюро пропусков, пока ее
позвали к окошечку и вернули паспорт с вложенным в него листочком бумаги.
Сердце у нее колотилось, и мысли сновали в беспорядке. Но она старалась не
позволить себе расслабиться и думала о том, как подать новость Игорю
Ивановичу и можно ли ему вообще при нынешнем его состоянии услышать такое.
Макарцев не раз упрекал ее в том, что она живет, как у Христа за
пазухой. Умру -- как будешь справляться? Она смеялась и отвечала ему, что
надо будет -- научится, а вообще она уверена, что он с его энергией
переживет ее и еще женится. Конечно, ей не хотелось бы этого, но сие не в ее
власти: все мужчины одинаковы. Вот и представился Зинаиде случай доказать,
что самостоятельной она быть умеет. Лучше бы только не было этой
необходимости. За что прогневался Бог? Она вспомнила Бога механически, в
связи с навалившейся бедой. В остальное время он был ей не нужен.
Ей объяснили, как пройти к старшему следователю Утерину. Дверь
оказалась запертой, и Зинаида Андреевна остановилась в коридоре, прислонясь
к стене. Мимо нее деловито сновали люди в милицейской форме и штатские.
Одного она попыталась спросить, он отрицательно качнул головой, как немой, и
она снова стояла, ждала. Защитить ее от невнимания, прийти на помощь было
некому. В ней никто здесь не нуждался, но от всех от них она сейчас
зависела, и это ее унижало. Минут через сорок (а может, и час минул) к двери
подошел спортивного вида мужчина, немного простоватый, с погонами. Он
вытащил из кармана связку ключей, нашел подходящий и открыл дверь.
-- Вы -- Макарцева? -- не подняв глаз, с хрипотцой спросил он. --
Зайдите.
Он вошел в кабинет первым, позвякивая ключами. Зинаида Андреевна не
привыкла к такому обращению и готова была разреветься от обиды. Но ей
предстояло заменить Игоря, быть мужчиной, и она плотно сжала губы.
-- Присаживайтесь.
Утерин так и не взглянул на нее. Он не торопясь закурил, ловко швырнул
спичку в форточку и молча углубился в папку. Дым дешевых сигарет доплыл до
нее, и она закашлялась.
-- Макарцев Борис Игоревич, рождения 1950-го, русский, комсомолец --
ваш сын? -- он наконец-то посмотрел на Зинаиду Андреевну.
-- Мой, мой, конечно! -- она напряглась так, будто у нее собрались
отобрать сына.
-- Та-ак... Он выпивал?
-- Нет, -- помедлив, ответила Зинаида Андреевна.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151