купить умывальник с тумбой 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Мы пошли ему навстречу.
– Доброе утро! Вы не скажете, где находится улица Руми?
Сперва он остолбенел, а потом понимающе улыбнулся.
– Случайно могу сказать, потому что я был в Сомбатхее. Улица Руми именно там… Откуда вы сами?
Мы глядели на него, выпучив глаза.
– Из Будапешта, – ответил я после долгого молчания.
– Значит, в Дьёре вы сели не на тот поезд. Вы хотели ехать в Сомбатхей, а это Шопрон. Больше не ищите, возвращайтесь обратно. Еще успеете на кёсегский поезд; а не успеете, в полдень будет другой. Поедете в Сомбатхей. Вам надо туда, а не сюда. Улица Руми там, там ее ищите!
Он приложил руку к козырьку фуражки и поспешил дальше…
А мы стояли, уставившись глазами в землю.
Что нам делать? Правда ли это?
Поблизости был маленький трактир, его только что открыли.
Трактирщик в белом халате и тапочках брызгал на пол водой и подметал помещение. Мы вошли, чтобы не стоять на улице. Но нас так шатало, словно мы всю ночь провели в трактире.
Стены запущенной сводчатой комнатенки были украшены разными немецкими надписями, пивными кружками, хмелем и гирляндами из виноградных листьев. Мы заказали кофе с молоком. Пока его принесли, я дрожащей рукой достал из кармана письмо. На зеленом конверте стоял адрес – в глазах у меня не рябило:
«Шопрон, улица Руми, 8». Я показал Беле. Потом разрезал конверт, вынул письмо и развернул.
И тут я сразу все понял: в самом письме был правильный адрес – Сомбатхей.
Да, да! Пришел тогда человек из Шопрона, кричал, а девушка прислушивалась. Письмо она написала правильно, но на конверте – в ушах ее звенели слова возмущенного товарища – оказался Шопрон…
Что нам теперь делать? Ничего. Мы сидели. Перед нами стыл кофе, у нас не было желания прикоснуться к нему. И вдруг на нас нахлынули и усталость, и все огорчения, и разочарования, и ложь – все, все, что мы пережили за восемь дней. Чаша переполнилась, злая судьба затеяла с нами смертельную игру… Словно кто-то тянул перед глазами гирлянду, связанную из наших несчастий: вместо доброго тюремщика – Чума, рано началась тревога, и мы не могли попасть на железную дорогу; маркшейдер из Верёце как раз накануне был ранен в спровоцированной драке; контрабандисты запросили с нас пятьсот крон; к родственнику дядюшки Шани мы постучались тогда, когда там был жандарм; рыбака из Шюттё, старого Нергеша, застрелили за несколько часов до нашего прибытия… А сейчас еще и это.
Товарищи, вы не поверите! Мы оба были испытанные, крепкие парни, но тогда, в то мгновение, достаточно было одного слова, и мы бы не выдержали.
Мы покинули маленький трактир и молча пошли, праздно шатаясь, толкаясь среди идущих навстречу спешащих людей. Каким красивым казался нам город перед тем, какой чудесный был воздух! Каким тусклым и безнадежным казалось теперь даже солнце…
Но мы должны были на что-то решиться, должны были собрать воедино разбегающиеся мысли. Здесь мы остаться не можем, каждый потерянный час, каждая потерянная минута несет нам сотни новых опасностей. Сомбатхейский поезд, который назвал почтальон, наверное, уже ушел. Идти на станцию, ждать до полудня? Тут нам пришло в голову, что теперь уж и в Сомбатхее будет гораздо труднее. Может, придется искать человека на заводе, может, придется ждать до вечера, до завтрашнего утра… Где мы переночуем?… Идти к нему на квартиру слишком рискованно. Тамаш Покол и компания могут напасть к тому времени на наш след… А здесь, здесь один лишь прыжок – и граница! «Только выйти из сада»…
Но ведь до полудня, до полдневного поезда, у нас в любом случае есть еще время.
Мы брели по кривым окраинным улицам. Навстречу нам в сером комбинезоне шел парень с деревянным сундучком в руках. Мы поздоровались и остановили его.
– Мы из Будапешта, безработные. Не можете ли вы сказать, где здесь профсоюзная касса металлистов? У меня душа уходила в пятки. Кто знает, не такое ли здесь положение, как в Эстергоме? «Самый верный город», где еще несколько месяцев назад бесчинствовали банды Пронаи!..
Но нет, рабочего не удивил наш вопрос. Как видно, здесь профсоюз уже функционирует. Он объяснил, куда идти. И в Шопроне профсоюз помещался в трактире. Он сказал еще вот что: на первый этаж ведет деревянная лестница, там канцелярия. В канцелярии мы найдем товарища Мейера, кассира. Но только к десяти часам, раньше вряд ли. Он приедет с кёсегским поездом, так как по субботам ездит домой.
Он пожал нам на прощание руки и печально махнул.
– Здесь вы тоже, товарищи, ничего не найдете, – добавил он, пожимая плечами. – Если не захотите пойти в шахту штрейкбрехерами…
– Нет!.. Разве забастовка?
Он кивнул.
– Будет, наверное… Они присоединились к татабаньцам. Весь Бреннберг и все горы кругом кишат солдатами и жандармами…
Он ругнулся, вздохнул и поспешил дальше по улице.
А мы с Белой безнадежно взглянули друг на друга.
– Все-таки пойдем! Поищем этого товарища Мейера…
Время текло медленно. Мы десять раз прошлись перед трактиром и наконец сообразили, что такое гулянье может вызвать подозрение. Наши пустые желудки тоже стали требовать пищи. Мы вошли.
Медленно, спокойно позавтракали. Ели то, что нам завернули в Дьёре: сало, колбасу, зеленую паприку. И пили пиво. Трактирщику мы сказали, что ищем господина Мейера. Он кивнул, как будто так и знал, но очень косо посмотрел на нас. Позднее он осторожно подошел к нам и намекнул на то, как много у него хлопот и неприятностей с профсоюзом; он сдал им в аренду внутреннее помещение на субботу и воскресенье и маленькую комнату на первом этаже – для канцелярии.
– Видите ли, главным образом приходят сюда рабочие люди. Я не мог сделать иначе, чтобы… – Потом похвалил Мейера: – Это честный человек, поверьте! Он не коммунист, ему нет никакого дела до коммунистов! Тогда его и дома не было. Он был в Австрии, в эмиграции. Теперь он приличный профсоюзный служащий. Это его профессия. Но он не красный, ни капельки, поверьте!
Мы с Белой переглянулись. Этот дурак принимает нас за сыщиков! Должно быть, немало беспокоит его полиция по делам профсоюза.
Но с Мейером нам, видно, не сварить кашу. То, что он «не красный» и «приличный профсоюзный служащий», трактирщик мог сказать для отвода глаз. Но если во время Советской республики он был в эмиграции…
Ну, все равно, мы его раскусим!
Ах, как медленно текло время! Наконец около трех четвертей десятого порог переступил низенький, в очках, в черном котелке, с усталым лицом господин. Он коротко приветствовал трактирщика, на нас бросил один-единственный взгляд и заспешил по деревянной лестнице в канцелярию.
– Вот господин Мейер, – кивнул трактирщик. – И, словно бы был его секретарем, указал на дверь над лестницей: – Прошу!
Этот Мейер был прирожденный профсоюзный бюрократ!
Я рассказал ему нашу обычную версию: прибыли из Будапешта, безработные, пытались везде, теперь у нас одна надежда – перебраться в Австрию. Там, по слухам, есть возможность работать.
Он не моргнув глазом выслушал нас до конца, лицо его при этом не выражало никаких эмоций. Наконец он проговорил сухим, надтреснутым голосом:
– Трудовую книжку!
Я мгновение подумал, но ничего не придумал.
– У нас нет трудовой книжки.
Он поднял брови:
– Нет трудовой книжки? Как это нет?
– Нет. – Надо было что-то говорить, надо было что-то объяснять. Я сказал то, что придумал наспех:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76
 https://sdvk.ru/Sanfayans/Unitazi/kompakt/Cezares/Cezares_Laredo/ 

 la platera passione