Несколько рабов пробормотали, что все будет сделано.
– Я ищу кота. Большого… – Тауг запоздало сообразил, что эти рабы действительно слепые. – Большого пушистого кота. Он принадлежит королю. Оставьте его у себя, коли найдете, обращайтесь с ним хорошо и доложите мне, когда я вернусь.
Они клятвенно пообещали так и сделать, и Тауг вернулся к башне, еле волоча ноги. Он долго стучал, прежде чем дверь открылась.
– Я думал, все уже вернулись, – сказал Арн, и Тауг объяснил, что он последний, и предупредил насчет Мани.
Несомненно, Арн пообещал смотреть в оба. Едва лишь Тауг начал с трудом карабкаться вверх по высоченным ступенькам, он напрочь забыл свой разговор с часовым. Эта часть башни представляла собой практически сплошной каменный массив, прорезанный несколькими коридорами. С несколькими душными помещениями вроде караульной и лестницей, ведущей в подземную темницу, подобную руднику, пробитому в скальной породе. Тауг почти физически ощущал всю колоссальную тяжесть Утгарда, словно готовую обрушиться на него, – смертельную угрозу, перед которой следовало бы съежиться от ужаса и перед которой он действительно съежился бы, когда бы не чудовищная усталость.
– Если ведьма появится, я не стану с ней разговаривать, – сказал он себе. – Я лягу и прикрою голову руками. Если она захочет убить меня, пускай убивает.
Но Халд не появилась, и лестница – которая всегда казалась бесконечной, но впервые настолько бесконечной, – наконец закончилась. Камин в комнате ярко горел, и хотя Мани нигде видно не было, Мечедробитель лежал на широкой кровати возле спящей Этелы, вместе с перевязью и человеческих размеров кинжалом, купленным мной в Иррингсмауте.
– Мы проделали долгий путь, и по жуткому холоду, – сказал я, – но мы уже близки к цели.
Стуча зубами, Ульфа проговорила:
– Я готова проделать и вдвое долгий путь, коли это путь домой. – А потом добавила: – Вы привезете Поука? Привезете ко мне?
– А ты такая жена, к которой Поуку хотелось бы вернуться?
– Думаю, да. Я старалась быть примерной женой.
– Тогда Поук сам вернется к тебе при необходимости.
Сейчас внизу виднелись лишь мечущиеся на ветру верхушки деревьев, но Облако легким галопом спускалась по склону воздушного холма. Гильф, погнавшийся за дикими гусями, сильно отстал и почти скрылся из виду. Я свистнул.
– Вы знаете, – сказала Ульфа, – я не раз слышала такой свист ночью, но думала, это ветер.
– Вероятно, ты не ошибалась. Видишь, как он дует сейчас? Ветер свистит громче меня.
– Но он не такой холодный, как раньше.
– Здесь еще только осень. Надвигается гроза.
– Это Гленнидам? Вон те дома? Те маленькие поля среди лесов?
– Думаю, да. Хотя, возможно, я сбился с пути.
– Обнимите меня, прижмите к себе покрепче.
Я крепко обхватил Ульфу одной рукой, как в первый момент, когда Облако взмыла в небо.
– Не бойся.
– Я не боюсь. – Ульфа вздохнула. – Когда я ушла из дому… такое ощущение, будто давным-давно…
– Так и есть.
– Это Гленнидам! – Она указала пальцем. – Вон наш дом!
Я кивнул и немного придержал Облако, переводя на шаг.
– Тогда я думала, мы с вами поженимся и вернемся сюда вместе – рыцарь со своей леди, вдвоем на одном коне. Когда я ночевала в придорожных кустах, уткнувшись лицом в сухие листья и колючие ветки, я мечтала об этом, чтобы справиться со страхом. Но такому не бывать.
– Не бывать, – эхом повторил я.
– Я и не хочу этого, больше не хочу. Я люблю Поука, а Поук любит меня. Но сейчас… сейчас моя мечта почти сбылась. Мы собираемся нарожать детей. Мы с ним хотим детей, оба. Когда они вырастут и станут достаточно смышлеными, чтобы все понимать, я расскажу им про Утгард и про то, как я покинула замок с вами, верхом на серой лошади, как скакала между облаков, похожих на скалы, и луна висела над самой моей головой, просто на расстоянии вытянутой руки. Они решат, что я все сочиняю.
Облако пошатнулась под крепким порывом ветра, взметнувшим гриву, точно знамя.
– Они решат, что я все сочиняю, – повторила Ульфа. – И спустя какое-то время я сама так решу. Обнимите меня покрепче.
Я выполнил просьбу.
– Вот счастливейшая минута моей жизни, прекрасное мгновенье.
Никто из нас больше не промолвил ни слова, покуда Облако не стала всеми четырьмя копытами на твердую землю. Я спешился, бросил поводья и снял Ульфу с седла.
– Благодарю вас, – сказала она. – Я в жизни не смогу отблагодарить вас в полной мере, и даже не стану пытаться, но я буду всем рассказывать про вас до скончания моих дней.
– Я когда-нибудь благодарил тебя за одежду, которую ты сшила мне? Или извинялся за то, что забрал с собой твоего брата?
– Да, но это в любом случае не имеет значения.
Я повернулся, чтобы уйти, но она схватила меня за руку:
– Вы не войдете? Там наверняка есть еда, и я приготовлю вам все, что только найду.
– Я не хочу оставлять Облако здесь.
– Всего на минутку, прошу вас. Согрейте руки у очага, прежде чем уехать.
Я немного поколебался, а потом кивнул, поняв, насколько это важно для нее.
Передняя дверь оказалась запертой на засов. Ульфа провела меня к задней, через которую я покинул дом в далеком прошлом, и прутиком вытянула наружу веревочку от щеколды. В кухне, где на моей памяти ее мать сидела съежившись в углу, царила тьма, хотя в очаге еще теплился огонь. Ульфа подкинула дров и опустилась на колени, чтобы раздуть пламя.
– Он кажется таким маленьким!
Осенний ветер жалобно застонал, когда она открыла дверь, за которой я увидел две свиные туши, обезглавленные и выпотрошенные, подвешенные за задние ноги.
– Отец уже забивает свиней. Я зажарю мясо на вилке скорее, чем вы успеете присесть.
Грея руки у очага, как она предлагала, я помотал головой.
– Все равно присядьте. Вы, наверное, устали. Я отрежу вам хлеба.
Гильф, вошедший следом за нами, заявил:
– Я бы съел мяса.
Ульфа изумленно уставилась на него:
– Это вы сказали?
Я помотал головой.
– Я знала, что кот умеет разговаривать. Я слышала своими ушами.
Ветер завыл в дыхомоде, легко вороша пепел.
– Сырая свинина вредна собакам. Всем вредна. – Она распахнула дверцы высокого буфета и нашла там кости с изрядным количеством мяса на них. – Несомненно, мама оставила кости для супа, но я отдам их вашему псу.
Ответа не последовало. Я уже вышел из дому, и несколько мгновений на кухне царила тишина, нарушаемая лишь скрипом двери, которая ходила на петлях взад-вперед, а потом (с налетевшим порывом ветра) шумно захлопнулась.
Когда-то далеким солнечным днем я бежал по этому полю с такой же целью, по колосящемуся ячменному полю. Сейчас ячмень уже сжали. Я бежал по стерне, левой рукой придерживая Этерне, чтобы меч не хлопал по бедру.
– Дизири? Дизири?
Никто не отклинулся на мой зов, но все же я услышал ответ: листья прошептали мне за нее «я здесь».
– Дизири!
Ты не сможешь найти меня.
Я остановился, напрягая слух, но листья молчали.
– Не смогу, – признал я. – Я обшарю все семь миров в поисках тебя и выверну наизнанку Митгартр и Эльфрис, точно пустые мешки. Но я не найду тебя, покуда ты сама не пожелаешь явиться мне. Я знаю.
Сдаешься?
– Да, я сдаюсь. – Я поднял руки.
– Я здесь.
Она выступила из-за темного ствола огромного дерева, и, хотя я почти ничего не различал в темноте, я увидел ее: высокую, как очень и очень немногие женщины, тоненькую, как ни одна женщина на свете, и слишком красивую, чтобы я мог в полной мере осознать, насколько она красива.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 153 154 155