https://www.dushevoi.ru/products/mebel-dlja-vannoj/komplektuishie/zerkala/s-podsvetkoj-i-polkoj/ 

 


И почти все мешали. То, к чему он стремился, должно было отодвинуть старую иерархию. Потому и мешали.
Царь с детьми приехал с опозданием на полтора часа. Столыпин встретил их внизу, прошел в соседнюю ложу. Начался смотр «потешных». Он завершился к восьми часам. Все было спокойно.
К девяти намечался съезд приглашенной публики в театр. Театральная площадь и прилегающие улицы от холма до Крещатика охранялись полицией. У входа в театр стояли жандармские офицеры и тщательно проверяли у всех билеты. Еще утром проверили в театре все подвалы и чердаки. Террористу невозможно было проникнуть туда.
Показывая билеты, проходили военные в белых кителях с нарядными дамами в белых платьях. Всюду был белый цвет. Несколько штатских в черных фраках только подчеркивали торжество мундиров и кителей.
Столыпин минут за десять до приезда царя вышел в зал вместе с министром народного образования Кассо, военным министром Сухомлиновым, обер-прокурором Саблером. Он встал возле своего кресла в первом ряду, через одно от левого прохода, лицом к публике. К нему подошел Кассо, потом какой-то полный молодой администратор. С опозданием появился Коковцов и прошел тоже в первый ряд.
К девяти приехал царь с дочерьми Ольгой и Татьяной. Он сел в выступе генерал-губернаторской ложи и был весь открыт. Рядом с ним — великие княжны, наследник болгарского престола Борис, великие князья Андрей Владимирович и Сергей Михайлович.
Погас свет. Оркестр заиграл гимн «Боже, царя храни», который назывался народным. Все встали и трижды спели гимн. Потом началась опера. Постановка была прекрасна, собрали лучших певцов, но Столыпин смотрел на сцену безучастно. Несколько раз он взглядывал на царя, и казалось, что его занимает не пение.
Во время первого акта царь вышел, Столыпин остался на месте. К нему подходили сановники, в том числе и генерал Курлов, на которого возлагалось обеспечение безопасности. Столыпин спросил, не найдена ли террористка, и требовал скорее завершить розыск.
Затем начался и прошел второй акт. Оставался третий, совсем короткий. Было около одиннадцати с половиною часов.
Царская ложа снова опустела. Столыпин встал, повернулся лицом к залу, оперся на барьер. К нему подошли военный министр Сухомлинов, на кителе которого гордо белел орден святого Георгия, полученный им еще в юности в турецкой войне, и граф Потоцкий. К ним подошел Коковцов. Он сейчас должен был ехать на вокзал, спешил проститься; ему надо было завершать роспись финансов на будущий год. Пожав руки, Коковцов собрался уже отойти, как вдруг Столыпин произнес:
— Как я вам завидую, что вы едете в Петербург! Возьмите меня с собой.
— Сделайте одолжение, — улыбнулся Коковцов. — У меня здесь лошадь, милости просим! — И откланялся.
Публика покидала зал.
Из восемнадцатого ряда двинулся по направлению к первому высокий черноволосый молодой человек в черном фраке. Он шел уверенно, прикрывал афишкой оттопырившийся карман брюк. Дойдя до второго ряда, когда его отделяло от Столыпина метра два, он вытащил браунинг.
Столыпин смотрел прямо на него.
По лицу молодого человека пробежала гримаса страха и напряжения. Он дважды выстрелил.
В зале воцарилась тишина. Столыпин наклонил голову, посмотрел на свой белый китель. Владимирский крест был пробит пулей. Петр Аркадьевич посмотрел на удалявшегося молодого человека и велел его задержать.
Раздалось громкое восклицание из оркестра:
— Государь жив!
Послышался чей-то пронзительный вопль.
Столыпин положил на барьер фуражку и перчатки и замедленными движениями стал расстегивать и снимать китель. У него была прострелена и кисть правой руки, брызгала кровь. Кто-то принял китель, и тогда он снова наклонил голову, разглядывая красное пятно, расплывающееся повыше правого кармана жилета. Он безнадежно махнул рукой и тяжело опустился в кресло. Потом, словно вспомнив что-то, повернулся к царской ложе. Там никого не было. Он поднял левую руку и сделал предостерегающий жест. В это время в ложе появился Николай и встал у всех на виду. Столыпин перекрестил его широким, медленным движением.
После этого он склонился на бок, уронил голову на грудь и вытянул ноги.
Выстрелив, молодой человек в черном фраке повернулся и быстро пошел к выходу. Двое офицеров схватили его, но он вырвался, кинулся дальше к дверям, но там был сбит с ног. На него набросилось человек пятьдесят в белых кителях. Его не стало видно.
— Убить! Убить его! — неслось отовсюду.
Из ложи бельэтажа выпрыгнул какой-то офицер.
Толпа терзала преступника. Вбежал из фойе полковник Спиридович, начальник царской охраны, обнажил шашку и приказал оставить молодого человека.
Кто-то из толпы воззвал громовым голосом:
— Гимн!
Преступника увели.
Столыпина подняли на руки восемь человек и осторожно понесли из зала. Он был бледен, зубы сжаты. Его уложили на маленьком малиновом диванчике недалеко от кассы. Профессора Рейн и Облонский перевязали рану.
Из зала доносилось пение гимна. Снова спели трижды. Потом запели молитву: «Господи, спаси люди твоя». И тоже пели трижды.
Столыпина повезли в карете «скорой помощи» в хирургическую клинику Маковского на Малой Владимирской улице. Он был в сознании и понимал — все кончено.
На следующий день Богрова допрашивали в Косом капонире. О ce6e он рассказал следующее. Отец — присяжный поверенный и домовладелец. Дом стоит примерно 400 тысяч рублей. Семья обеспеченная. Окончил гимназию, поступил в Киевский университет. Год проучился в Мюнхене. После Мюнхена примкнул к группе анархистов-коммунистов. Затем разочаровался в них. «Все они преследуют главным образом чисто разбойничьи цели. Поэтому я оставался для видимости в партии, решил сообщать Киевскому охранному отделению о деятельности членов ее. Решимость эта была вызвана еще тем обстоятельством, что я хотел получить некоторый излишек денег. Для чего мне нужен был этот излишек — объяснять я не желаю... Всего работал я в охранном отделении два с половиной года».
Затем Богров снова повторил уже известное из первого допроса, что задумал убить Столыпина и как морочил Кулябко.
Из допросов выходило, что Богров стрелял из идейных соображений, что он — анти-Азеф. Пришло ли такое сравнение следователям, не известно. Но они расширили круг вопросов и стали исследовать моральные качества Богрова в его взаимоотношениях с анархистами. И выяснилось, что он не анти-Азеф, а фигура иного рода.
Анархисты подозревали в нем провокатора, обвинили его в утайке партийных денег и заставили его их вернуть.
И вот главное: «16 августа ко мне на квартиру явился... „Степа“... Приметы „Степы“: высокого роста, лет 26-29, темный шатен, усы падающие вниз, волосы слегка завиваются, довольно полный и широкоплечий. „Степа“ заявил мне, что моя провокация безусловно и окончательно установлена... мне в ближайшем будущем угрожает смерть... реабилитировать себя я могу одним способом, а именно путем совершения какого-либо террористического акта, причем намекал, что наиболее желательным актом является убийство начальника охранного отделения Н. Н. Кулябко, но что во время торжеств в августе я имею богатый выбор... Буду ли я стрелять в Столыпина или в кого-либо другого, я не знал, но окончательно остановился на Столыпине уже в театре, ибо, с одной стороны, он был одним из немногих лиц, которых я раньше знал, отчасти же потому, что на нем было сосредоточено общее внимание публики».
Идейная сторона покушения как будто стала ясна. Эти показания Богров давал в день казни, они были последними. Его повесили в ночь с 11 на 12 сентября в Лысогорском форте.
Загадка Богрова тем не менее сохранилась до нашего времени. Ее широко использовала революционная пропаганда, представляя Богрова агентом охранки, руками которого полиция устранила Столыпина, и сеяла недоверие именно к тем органам, которые боролись с революцией.
Пытались эту загадку объяснить и по-другому. Киевский генерал-губернатор Ф. Ф. Трепов утверждал, что в день покушения Богров обедал в ресторане «Метрополь» с «известным врагом монархического строя Львом Троцким-Бронштейном». То есть, говоря прямо, был заговор.
Истина же мало кого интересовала.
А она лежала в русле российского исторического процесса, который активно перестраивал Столыпин. Посмотрим на фигуру Богрова непредвзято. Обеспеченный человек, спортсмен, шахматист, умный, ироничный, любимый родителями, уважаемый друзьями. Он только-только начал жить. Революционеры явно его разочаровали — он от них отошел. Отсутствие глубоких убеждений толкнуло его к полиции, но и от нее он, отошел. Вспомним: «Героическое „все позволено“ незаметно подменяется просто беспринципностью во всем, что касается личной жизни, личного поведения, чем наполняются житейские будни. В этом заключается одна из важных причин, почему у нас, при таком обилии героев, так мало просто порядочных, дисциплинированных, трудолюбивых людей...» Да, это Сергий Булгаков, статья «Героизм и подвижничество» из сборника «Вехи».
Богров, по словам хорошо знавшего его анархиста И. С. Гроссмана, жил протестом против нудной обыденщины и никогда не был «просто веселым, радостным, упоенным борьбой и риском». Жизнь его утомляет. Он презирает ее, у него достает силы не бояться смерти, но есть ли сила, чтобы жить? Знавшие его эсеры говорили: «Барин, буржуй, в серьезных делах с ним лучше не связываться».
Из письма Богрова родителям 1 сентября раскрывается своеобразная трагедия этого человека:
«Дорогие мои, милые папа и мама.
Знаю, что вас страшно огорчит и поразит тот удар, который я вам наношу, и в настоящий момент это единственное, что меня убивает. Но я знаю вас не только за самых лучших людей, которых я встречал в жизни, но и за людей, которые все могут понять и простить.
Простите же и меня, если я совершаю поступок, противный вашим убеждениям.
Я иначе не могу, и вы сами знаете, что вот 2 года, как я пробую отказаться от старого.
Но новая спокойная жизнь не для меня и если бы я даже и сделал хорошую карьеру, я всё равно кончил бы тем же, чем теперь кончаю.
Целую много, много раз.
Митя».


При внимательное чтении это трогательное сыновье письмо подтвердит трагедию российского интеллигента.
Солженицын, размышляя о Богрове, выдвигает идею «идеологического поля», то есть другими словами настроение общества вызывает террор. Думается, это не совсем так. Любой террор, кроме вендетты, вызывается настроением общества или его части, которое поощряет его. Да и вендетту тоже. Богров порождение более серьезных явлений нашей истории, о которых точно высказались отечественные философы.
Сегодня, когда мы переживаем драму смутного перестроечного времени, нетерпеливость, нежелание и неумение созидательно работать вызывают в нашей интеллигенции то тоску по твердой руке, то желание найти «врагов перестройки», то потребность в молниеносных результатах. И снова — оторванность от народа, у которого никто и не спрашивает, чего он хочет.
Пятого сентября, вечером, Столыпин умер. «В истории России начинается новая глава», — пророчески сообщило «Новое время».
Когда вскрыли завещание, прочли:
«Я хочу быть погребенным там, где меня убьют ».
Его похоронили в Киево-Печерской лавре рядом с могилами Искры и Кочубея, двух героев петровской эпохи, предпочивших лютую смерть предательству.
Петербургское телеграфное агентство сообщило: «КИЕВ, 9 сентября. — Серое пасмурное утро. Флаги на консульствах приспущены. Со стороны лавры мчатся автомобили и вереницей тянутся экипажи. Для желающих не хватает места в вагонах трамвая. Они целым потоком направляются в лавру. Открытый сначала широкий доступ в двери лавры, затем, во избежание давки, несколько ограничивают. Около Великих ворот быстро образовалась огромная толпа, заполнившая всю площадь и Трапезную церковь, где у тела покойного всю ночь дежурили чины министерства внутренних дел, с товарищем министра Лыкошиным во главе. Прибывают представители и депутации высших государственных учреждений, приехавших из Петербурга, высшие представители местных и иногородних ведомственных и общественных учреждений и организаций. В числе присутствующих: обер-прокурор св. Синода, главноуправляющий землеустройством и земледелием, министры юстиции и торговли и промышленности, председатель Государственной Думы Родзянко, члены Государственных Совета и Думы, петербургский и московский городские головы. Из рук в руки передают подписной лист, быстро покрываемый подписями чиновников и общественных деятелей, жертвующих значительные суммы на памятник П. А. Столыпину...»
Царя на похоронах не было . Он простился с телом раньше, как только прибыл шестого сентября пароходом из Чернигова, долго стоял на коленях перед умершим, молился и много раз повторял: «Прости».
Еще раньше, перед отъездом в Чернигов, он хотел посетить раненого, но жена Столыпина его не пустила.
Умирал Петр Аркадьевич, то впадая в забытье, то приходя в себя. Он все время говорил что-то бессвязное. По отдельным словам можно было понять, что его последние мысли — о российских делах. Последнее слово, которое разобрали, было: «Финляндия». Финский вопрос, который ему так и не удалось разрешить, мучил его.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31

 Выбор порадовал, всячески советую 

 Альма Керамика Этель