отделочные материалы в магазине dushevoi 

 

В тяжелых испытаниях последних лет вырастает наше национальное русское чувство, оно преобразилось, усложнилось и утончилось, но в то же время возмужало и окрепло. Не пристало нам хитрить с ним и прятать наше лицо».
Тогда же поэт Андрей Белый напечатал в журнале «Весы» статью против засилья нерусских деятелей в литературе: «Главарями национальной культуры оказываются чуждые этой культуре люди... Чистые струи родного языка засоряются своего рода безличным эсперанто из международных словечек... Вместо Гоголя объявляется Шолом Аш, провозглашается смерть быту, учреждается международный жаргон... Вы посмотрите на списки сотрудников газет и журналов в России: кто музыкальные, литературные критики этих журналов? Вы увидите сплошь имена евреев, пишущих на жаргоне эсперанто и терроризирующих всякую попытку углубить и обогатить русский язык».
Такие статьи прежде были бы немыслимы. В настроении части интелгенции происходили значительные перемены. Говорить об «антисемитизме» не приходится, ибо он вообще не свойствен русской интеллигенту видевшей в защите прав евреев одну из своих задач. Здесь, пожалуй, другое. Здесь, пользуясь ленинскими аргументами, в чистом виде борьба двух тенденций развития национальной культуры. Подобная постановка национального вопроса в области культуры не имеет ничего общего с государственным национализмом и только сигнализирует об ущемлении интересов той или иной группы.
Национализм Столыпина опирался на иные обстоятельства.
В ряде губерний Западного края, Витебской, Минской, Могилевской, Киевской, Волынской, Подольской, где подавляющая часть населения была русской (великороссы, малороссы, белорусы), в Государственный Совет избирались только поляки, численность которых была 2-3 процента. В связи с этим профессор Д. И. Пихно внес законопроект о реформе выборов в Государственный Совет от Западного края.
На этой проблеме в конце концов сошлось такое множество различных интересов, что, несмотря на победу в конечном счете точки зрения Столыпина, лично он был фактически надломлен.
Проект Пихно, правого деятеля, редактора газеты «Киевлянин», отчима В. В. Шульгина, нес в себе по меньшей мере три составляющие. Профессор предлагал выделить поляков в общую курию, а большинство мест предоставить русским.
Во-первых, это нарушало принцип равенства национальностей.
Во-вторых, поскольку фактически большинство крупных помещиков в крае были именно поляки, то избрание на их место в верхней палате русских означало бы ущемление прав аристократии.
В-третьих, такая мера означала бы, что русское население нуждается в защите.
Была еще одна сторона у этого явления. Реформы приводили к тому, что в верхах российской власти аристократическое направление уступало место демократическому.
Настроение народа надо было учитывать все больше. Во время выборов наметилось своеобразное распределение сил: в тех частях империи, где население было смешанным и где русским приходилось сталкиваться с другими народами, большинство русских поддерживало государственную идею, которую сильнее всего отстаивали правые. В крепком государстве они видели гарантию мира и спокойствия. С другой стороны, в Москве и Петербурге за правых голосовало пять — десять процентов населения. (Как ни странно, и в наши дни прослеживается эта закономерность.)
В Государственном Совете предложение Пихно не нашло поддержки. Бывший обер-прокурор Синода князь А. Д. Оболенский сказал: «Основное начало нашей государственности заключается в том, что в Российской монархии есть русский царь, перед которым все народы и все племена равны. Государь император выше партий, национальностей, групп и сословий».
Тем не менее у Столыпина была другая точка зрения. Он поддержал проект Пихно, бросив вызов большинству членов Государственного Совета, первых сановников империи.
Почему он это сделал? Почему с таким упорством боролся за его воплощение, не считаясь ни с каким риском?
Для ответа вспомним формулу Льва Толстого: казаки создали Россию. То есть русское земледельческое население, умеющее и сеять хлеб и воевать, расширяло пределы Руси. На Западе, где Россия держала стратегическую оборону, положение русских отличалось от положения во внутренних губерниях тем, что там русские соперничали (мирно, надо сказать) с другими народами. Внутри империи они, сохраняя национальную доверчивость и простодушие, вообще свойственные нации, ни с кем, собственно, не соперничали (неудобства от дворянского социально-политического строя не в счет). При столыпинской перемене курса несоответствие демократизации жизни и подчеркнуто аристократически узконациональной практики выборов в Западном крае бросалось в глаза. Русские явно становились людьми «второго сорта», и подобное положение в государственном плане было непродуктивно, даже опасно.
Столыпин фактически выступил против дворянского монархического принципа. Известно, что Россия, несмотря на высокие достижения культуры, имела ужасающий разрыв между «верхами и низами», между утонченной культурой дворянской аристократии и проявлениями бескультурья среди низов. Дворянство таяло, вырождалось, но оставалось единственным правящим сословием. Реформы Столыпина это приговор дворянству и отдушина для крестьян, купцов и промышленников.
Согласно опять-таки мысли Ивана Солоневича о том, что дворянство было главным препятствием в естественном развитии России, держа в заложниках даже русских царей, Столыпин был последним государственным человеком правящего слоя. Как мы уже сказали, последним римлянином.
Именно дворянская бюрократия была первым противником преобразований. Именно она после смерти Столыпина привела страну к войне и катастрофе.
1 февраля 1911 года Государственный Совет приступил к обсуждению вопроса о земстве в Западном крае. Тотчас выяснилось, что борьба будет вокруг основного пункта законопроекта русской и польской курий. Председатель фракции правых П. Н. Дурново написал царю письмо, где говорилось, что проект нарушает имперский принцип равенства, ограничивает в правах польское консервативное дворянство в пользу русской «полуинтеллигенции», создает понижение имущественного ценза, прецедент для остальных губерний.
Столыпин сделал ответный ход. По его просьбе царь обратился к правым через председателя Государственного Совета М. Г. Акимова с рекомендацией поддержать законопроект.
Правые восприняли эту рекомендацию неодобрительно, увидев в ней попытку давления. Сторонник Дурново В. Ф. Трепов добился у царя аудиенции и, высказав свою точку зрения, прямо спросил, как понимать царское пожелание — как приказ, или можно голосовать по совести?
Не терпевший никакого давления Николай ответил, что, разумеется, надо голосовать «по совести». Что и было нужно Трепову, который доложил об этом своим единомышленникам.
Столыпин же ничего не знал. 4 марта Государственный Совет голосовал основную статью, и вдруг оказалось, что она отвергнута большинством — 92 голоса против 68. Двадцать восемь правых голосовали против.
Столыпин был потрясен. Законопроект в его представлении должен сыграть огромную роль в будущем страны. А то, что правые члены Государственного Совета, назначенные туда царем, недавно имевшие высочайшую аудиенцию, выступили против, было для него признаком почти царского недоверия, явной интриги. Столыпин сразу же ушел с заседания.
Была ли на самом деле интрига? Помощник Столыпина А. В. Зеньковский не сомневается в этом, приводя тот факт, что уже после смерти Реформатора законопроект был полностью утвержден Государственным Советом.
Действительно, если брать основной смысл законопроекта, охрану прав русского населения как проводника русской государственной идеи на окраинах империи, то правым, по сути, нечего было возразить против нее. Если они возражали, значит, «валили» Столыпина.
С. С. Ольденбург считает законной позицию Дурново и Трепова, проявившуюся в ответ на попытку Столыпина использовать мнение Николая для давления на правых.
На самом деле, безусловно, велась открытая борьба аристократического, дворянского начала российской монархии с ее демократическим началом. И то, что обе стороны стояли на идее приоритета государственности, не примирило их.
Справедливости ради надо добавить, что земства Западного края сделали по сравнению со старыми губернскими распорядительными комитетами во много раз больше. Особенно их сила проявилась в годы мировой войны. Как говорил Столыпин:
«Пусть из-за боязни идти своим русским твердым путем не остановится развитие богатого и прекрасного края...»
Итак, 4 марта законопроект отвергнут.
5 марта Столыпин поехал с докладом в Царское Село и заявил о своей отставке.
Николай был крайне удивлен. Повод казался ему незначительным.
Столыпин объяснил, что работать в обстановке интриг и недоверия со стороны монарха он не может.
Его ответ не удовлетворил Николая. Царь сказал, что не хочет лишаться Столыпина, и просил придумать какой-нибудь другой выход. Кроме того, он считал конфликты правительства с Думой и Государственным Советом подвластными себе.
Здесь Столыпин предложил прямолинейный путь, который не оставлял ему шанса для отступления. Он предложил распустить обе палаты на несколько дней и провести закон о западном земстве по 87-й статье.
Николай спросил: не боится ли он, что Дума осудит его?
Столыпин стоял на своем. Он был уверен, что Дума, которая поддержала законопроект, поймет правительство.
А Николай оказался перед сложной задачей: как сохранить Реформатора и одновременно с этим как сохранить лицо перед общественностью. Он сказал: «Хорошо, чтобы не потерять вас, я готов согласиться на такую небывалую меру, дайте мне только передумать ее».
Но Столыпину этого мало. Надо что-то предпринять, чтобы Государственный Совет, точнее правые, больше никогда не пытался пользоваться возможностью влиять на царя. То, что он сделал, было новым риском, но позволяло ему уничтожить тормоз, мешающий реформам. Столыпин высказался против Дурново и Трепова и просил Николая подвергнуть их взысканию, показательному и для других.
Надо добавить, что Дурново был идейным консерватором, отвергавшим всякие компромиссы с либералами. Он не понимал, отчего происходит бессознательная оппозиционность русского общества, считал, что за самой оппозицией нет поддержки в народе, и указывал, что соглашения с оппозицией только ослабляют правительство, которое должно независимо от оппозиции выполнять роль регулятора социальных отношений.
Нельзя сказать, что Николай не разделял эти мысли. На этих взглядах держалась старая Россия.
И такого человека Николай должен был наказать? Не много ли требовал Столыпин? Не переоценил ли свою силу?
«Государь, выслушав мое обращение, — рассказывал Столыпин потом, — долго думал и затем, как бы очнувшись от забытья, спросил: „Что же желали бы вы, Петр Аркадьевич, что бы я сделал?“ Столыпин хотел, чтобы Дурново и Трепову предложили на некоторое время уехать из столицы и прервать свою работу в Государственном Совете.
Царь ничего на это не сказал, обещал все обдумать.
На следующий день Столыпин созвал министров и рассказал о разговоре с Николаем. Он был настроен решительно. Кривошеий, правда, пытался отговорить его от ультиматума по поводу Дурново и Трепова, да еще государственный контролер П. А. Харитонов предлагал искать примирительный исход.
Для чего Столыпин шел на обострение с видными представителями дворянской аристократии, не желая найти компромисс, сейчас невозможно доподлинно ответить. Немалую роль здесь сыграл и его прямой, сильный характер, всегда принимающий вызов.
Знал ли он, что Николай не простит ему этого нажима? Обязан был знать. Однако, по-видимому, считал необходимым бороться.
В известном смысле это было упоение борьбой. Неспроста осторожный, глубокий, консервативный Кривошеий, правая рука в его реформах, предостерегал от опрометчивого шага.
Столыпин горячо ответил на это:
«Пусть ищут смягчения те, кто дорожит своим положением, а я нахожу и честнее, и достойнее просто отойти совершенно в сторону, если только еще приходится поддерживать свое личное положение».
Все министры ушли, остался один Коковцов. И он стал отговаривать Столыпина: Дума не простит насилия над законодательным порядком, требовать от царя наказания Дурново и Трепова, которых он сам принял на аудиенции, неправильно. Коковцов предложил внести законопроект заново, чтобы провести его все-таки естественным путем.
Нет, Столыпин был непреклонен.
«Лучше разрубить клубок разом, чем мучиться месяцами над работой разматывания клубка интриг».
Как будто он забыл, что сам всей своей деятельностью проводил принцип постепенных преобразований!
Теперь надо было ждать решения царя. Три дня от него не было ответа.
(В августе 1915 года история как будто подставила А. В. Кривошеину зеркало, когда он, забыв о «царском комплексе страха собственного слабоволия», настаивал на вхождении в правительство общественных деятелей вместе с А. И. Гучковым и даже пошел на своеобразный ультиматум, каковым являлось коллективное письмо министров к царю. Впоследствии он сожалел об этом:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31

 унитазы густавсберг официальный сайт 

 плитка salice бамбук