удобно расположены 

 

(Эту мысль в современной трактовке можно передать как противопоставление: революция — эволюция. Столыпинский путь, бесспорно, опирался на подобную философию.)
Гершензон прямо смотрел на исторические факты и видел иcток трагедии в оторванности интеллигенции от народа. «Мы не люди, а калеки, сонмище больных, изолированных в родной стране, — вот что такое русская интеллигенция... Мы для него (народа) не грабители, как свой брат деревенский кулак, мы для него даже не просто чужие, как турок или француз; он видит наше человеческое и именно русское обличье, но не чувствует в нас человеческой души и потому ненавидит нас страстно... Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом бояться мы его должны пуще всех козней власти, и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной».
«Вехи» отказывались от вековой традиции, идущей еще с времен Петра Великого, когда к российскому организму был привит росток западной культуры. Индивидуализм русской интеллигенции противостоял коллективизму русского народа. Эта историческая драма осознавалась русским обществом в диалоге западников и славянофилов, однако всегда на последних власти смотрели подозрительно. Характерно, что Столыпин, чье детство и отрочество прошли в период наивысшего подъема славянофильского духа, происходившего в годы русско-турецкой войны за освобождение Болгарии, выражал более глубокие, традиционные взгляды русского народа в отличие от его политических противников. По сути, «Вехи» знаменовали осознание частью интеллигенции плодотворности его выбора (с учетом, конечно, отрицания Реформатором средневековой патриархальности).
Показательна статья Франка, в которой он говорил, что русский интеллигент — это «воинствующий монах нигилистической религии земного благополучия», то есть человек, лишенный души. Как пример морального нигилизма и неуважения к праву в сборнике были напечатаны слова Ленина на съезде социал-демократов в 1903 году о необходимости сурового подавления несогласных даже внутри собственной партии.
Казалось бы, что в «Вехах» необычного? Эти мысли уже были известны, подобные предостережения высказывали и раньше. Но сборник был как бомба в стане либералов. Он стал модным. В нем было то, что позволяло интеллигенции наконец почувствовать себя не заложником, не рабом старых традиций, а иметь возможность выбора — путем сотрудничества личности с обществом. «Вехи» закладывали новый подход в философии русской интеллигенции. Неспроста вся левая печать обрушилась на них с уничтожающей критикой («Слепые вожди слепых», «Творцы нового шума», «Обнялись с божественностью» и т.д.). П. Н. Милюков даже издал целый сборник статей против «Вех».
Вообще 1909 год — высшая точка в судьбе Реформатора. И одновременно — начало заката.
Первый признак отрицательных, но еще неосязаемых перемен был воспринят как простое недопонимание между ним и Николаем. Разговор касался некоего Григория Распутина.
В конце 1908 года Герасимов от дворцового коменданта Дедюлина узнал, что на квартире фрейлины Вырубовой представлен государыне Александре Федоровне «старец» Распутин. Дедюлин заподозрил в нем возможного террориста, искавшего доступ в царский дворец. Герасимов установил за Распутиным слежку и навел справки о его прошлом. Сведения получил неутешительные. Сибирские жандармы докладывали, что за «старцем» числятся кражи и разврат. Филеры доносили о его посещениях притонов, связях с проститутками, разгулах. Вместо «террориста» Герасимов получил развратника.
Герасимов сообщил об открытии Столыпину, полагая, что тот знает о Распутине. Но ни о каком Распутине Столыпин даже не слышал, а услышав, поразился. Не хватало властям в смутный период еще беспутника в сердце империи!
Герасимов стал его утешать на свой лад, считая все же, что террорист был бы хуже.
Столыпин рассуждал по-другому. Царь не имел права ронять свой моральный авторитет, жизнь его семьи должна быть чиста, как хрусталь; иначе, если погибнет авторитет, может случиться самое плохое.
Еще было далеко до обличений с думской трибуны, когда Гучков в достаточно понятных выражениях осуждал «высшие сферы» за связь с Распутиным.
Столыпин решил действовать быстро и во время ближайшего доклада Николаю, волнуясь оттого, что вторгается в личную жизнь царя спросил:
— Знакомо ли Вашему величеству имя Григория Распутина? Николай помолчал, потом спокойно ответил:
— Да, государыня рассказывала мне, что несколько раз встречала его у Вырубовой. Это странник, он много ходил по святым местам, хорошо знает Писание.
Столыпин продолжал расспрашивать:
— А Ваше величество с ним не встречались?
— Нет, — коротко ответил Николай.
И тут Столыпин переступил грань приличия и, почувствовав неуверенность в голосе царя, возразил:
— Простите, Ваше величество, но мне доложили иное.
Никто ему не докладывал. Герасимов говорил только об императрице.
— Кто же доложил это иное? — спросил Николай.
— Генерал Герасимов.
Николай отвел взгляд, поколебавшись, с усмешкой сказал:
— Но если генерал Герасимов так доложил, я не буду оспаривать.
Действительно, государыня уговорила меня, я видел его два раза... Но почему это вас интересует? Это моя личная жизнь, ничего общего с политикой не имеющая. Разве у нас не могут быть личные знакомые?
Беспомощность и смущение Николая тронули Столыпина. Он не ожидал, что самодержец, чья жизнь и без того была под постоянным наблюдением охраны, будет поставлен его расспросами в неловкое положение. Со свойственной ему прямотой Петр Аркадьевич сказал, что государь возвышается над всей страной и весь народ смотрит на него. Поэтому ему нельзя соприкасаться ни с чем нечистым. И Столыпин, как наставник, выложил все собранные полицией сведения о Распутине.
Николай не сразу поверил, переспрашивал. Потом как будто согласился, что на самом деле ему нельзя встречаться со «старцем», и пообещал, что больше встреч не будет.
На обратном пути из Царского Села в Петербург Столыпин пересказывал Герасимову разговор с Николаем. Он был и взволнован, и удовлетворен, словно проделал тяжелую работу.
Герасимов же сомневался, спросил, не пообещал ли Николай, что и царица не будет видеться с Распутиным. А такого обещания не было. Поэтому Герасимов в отличие от премьер-министра отнесся к рассказу Столыпина скептически.
Он приказал усилить наблюдение за Распутиным. И что же? Агенты передали, что «старец» зачастил к фрейлине Вырубовой, где несколько раз встречался с царицей.
Теперь стало ясно, что с Распутиным нужно бороться самим. Вторично обращаться в Царское Село бессмысленно. Но разве у председателя Совета министров и одновременно министра внутренних дел не имелось никаких прав? Герасимов предложил выслать Распутина в административном порядке в Сибирь. Он нашел старый закон, позволяющий министру внутренних дел высылать мошенников, пьяниц, развратников.
Этот закон давно не применялся, но отменен не был.
Столыпин согласился не сразу. Он понимал, что, выслав Распутина, рискует в случае огласки замарать имя царицы. Однако был ли у него другой выход?
Он дал согласие с одним условием: арест не должен происходить в Царском Селе.
Герасимов постарался сделать все, чтобы сохранить замысел в тайне. Постановление о высылке написано им собственноручно, им же самим принесено Столыпину на подпись. Оба походили на заговорщиков.
Постановление вручили агентам, и вот-вот колесо государственной полицейской машины должно было подхватить Распутина.
Агенты ждали случая, дежурили возле его квартиры. Прошел день, другой, третий. Распутин не появлялся. Однажды его засекли в Царском Селе у Вырубовой. Арестовывать в Царском запрещалось, поэтому позвонили Герасимову, и тот велел брать «старца» по возвращении в Петербург прямо на вокзале. Теперь уж, казалось, не уйдет.
Когда поезд, замедляя ход, подошел к вокзальному дебаркадеру, двери одного вагона распахнулись и на перрон выскочил господин в длинной шубе. Подобрав полы, он бегом кинулся к выходу, где его ждал автомобиль великого князя Петра Николаевича. За ним бежали несколько мужчин. В двух шагах от автомобиля они остановились. Распутин ускользнул. Преследователи снова не решились арестовать его, только проследили за ним до великокняжеского дворца.
Дело принимало анекдотическую окраску, глава правительства оказывался бессилен.
Агенты караулили все выходы из великокняжеского дворца. Теперь Герасимов дал приказ арестовать Распутина, несмотря ни на что.
И снова — безрезультатно. Только через несколько недель наблюдение сняли, потому что неуловимый Распутин объявился за тысячу верст от столицы, в Сибири, у себя в родном селе.
Герасимов доложил Столыпину, что арестовывать некого. Тот воспринял известие благодушно: что ж, так будет меньше шума, а вернуться обратно Распутин не посмеет.
И Столыпин с облегчением разорвал свое постановление о высылке, решив больше не думать о случившемся. Если бы он знал, что Распутин вернется и сделается всесильным, он бы действовал по-другому.
Примерно тогда же, в начале весны, Столыпин и Герасимов решали, можно ли ехать Николаю в Полтаву на торжества по случаю двухсотлетия Полтавской битвы.
Встретившись с царем, Столыпин во время доклада заговорил о поездке:
— Ваше величество, никакой опасности Вам не будет грозить. Революция подавлена, и можно ездить куда хотите.
Николай поразил Столыпина своим ответом:
— Я не понимаю, о какой революции вы говорите. У нас, правда, были беспорядки, но это не революция... Да и беспорядки, я думаю, были бы невозможны, если бы у власти стояли люди более энергичные и смелые.
Столыпин ожидал услышать совсем другое — удовлетворение, благодарность, но не раздражение. Николай больно задел его.
Вряд ли это было следствием памятного разговора о Распутине. Это всесильный самодержец, сын могучего императора Александра III и внук Александра-Освободителя, на мгновение вспомнил унижение 1905 года и одернул верного слугу, чтобы тот знал свое место.
Возвращаясь из Царского Села в Петербург, Столыпин с горечью говорил Герасимову о странной забывчивости Николая, не желавшего помнить о пережитых опасностях и о тяжелой работе, остановившей катастрофу.
Он уже ощущал, что вместо революционного движения России начинает угрожать опасность справа, — со стороны косного, омертвевшего консерватизма.
(Конечно, был консерватизм и живой, жизнедеятельный, в плане государственного строительства позволяющий России преображаться. Он ставил во главу угла не абстрактное «спасение человечества», а повседневную работу.)
В судьбе Столыпина консервативные силы сыграли главную роль: живой, здоровый консерватизм вызвал его на историческую арену, а мертвый консерватизм политически убил его за несколько месяцев до покушения Богрова.
Справедливости ради скажем, что в начале политической карьеры Столыпин не различал консервативных течений и был готов опираться на них безраздельно, пока вскоре не убедился в том, что не все русские люди, возмущенные революционной разрухой, могут служить ему опорой Возникший как крайне консервативная сила, «Союз русского народа поддерживался в качестве противовеса революционному террору многими видными деятелями, особенно петербургским градоначальником Лауницем и дворцовым комендантом Дедюлиным. Первый удар СРН наносил по либералам и революционерам, второй — по Столыпину. Лауниц не раз заводил с Герасимовым разговоры о том, куда ведет Столыпин Россию, и искал в начальнике политической полиции союзника против премьер-министра.
Лауниц прямо поддерживал боевую дружину СРН, выделил деньги на организацию в июле 1906 года убийства депутата Думы кадета М. Я. Герценштейна, требовал от Столыпина одобрения этой деятельности. Постепенно взаимоотношения градоначальника и председателя Совета министров дошли до настоящей борьбы.
Смерть Лауница мало что изменила в отношении СРН к Столыпину. Союз добивался закрытия Думы, участвовал в покушениях на левых, газета «Русское знамя» вела резкую кампанию против Реформатора.
Правое крыло консерваторов объявило, что столыпинская аграрная реформа выгодна только жидомасонам, стремящимся поколебать российский государственный строй.
(Левые силы, как мы помним, тоже были против преобразований в деревне, не без оснований видя в них препятствие развитию революции.)
От боевиков СРН до видных сановников и придворных протягивался правый фронт оппозиции Столыпину. Регулярно к царю обращались влиятельные лица с критикой Петра Аркадьевича. Доходило до утверждений, что популярность премьер-министра умаляет популярность самого Николая.
«Никакой революции в России не было. — говорили они. — Поэтому нет у Столыпина никаких заслуг в умиротворении страны. Наоборот, он проявляет крайне опасный либерализм, защищает чисто революционное учреждение — Думу».
Взаимоотношения царя и Столыпина всегда были непростыми. Чем ближе Реформатор подходил к цели своих проектов, тем меньше в нем нуждались в Царском Селе.
В июне Николай встретился в финских шхерах, в Бьерке, с германским императором Вильгельмом.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31

 зеркало в деревянной раме для ванной 

 купить плитку kerama marazzi