https://www.dushevoi.ru/products/smesiteli/Grohe/blue/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Можно тоже назвать людей, стоявших далеко от всяких философских
учений: Муция Сцеволу или Регула, о которых бл. Августин так часто вспоминал
как о стоиках до стоицизма. Мы вправе, конечно, как угодно высоко оценивать
их несравненное мужество и другие душевные качества - но вера и откровенная
истина тут ни при чем. Скорее обратно: они и жизнью, и воззрениями своими
являлись вызовами и откровенной истине, и вере (имею, конечно, в виду не
римских героев, а Бруно и Спинозу). Блаженный Августин о Муции Сцеволе и
Регуле всегда говорил даже с нескрываемым раздражениемclxix. А меж тем если
держаться предлагаемых Киргегардом признаков, то придется в них видеть
свидетелей истины и даже верующих, ибо они доказали свою веру страданием и
мужеством, с каким они эти страдания приняли и несли. "Этическое" не только
берет их под свое покровительство, но ставит их в образец тем, кто не желает
пред ним выслуживаться. Их абсолютная "незаинтересованность" - они ведь даже
и на "блаженство" ни в этой, ни в той жизни не рассчитывали - обеспечивает
этическому, которое бессильно от себя что-нибудь дать нам, кроме похвал, -
полное торжество: она превращает человека в крепостного, т.е. выполняет то
conditio sine qua non, при котором только и может этическое безраздельно
распоряжаться и хозяйничать в мире.
Киргегард этих имен никогда не называет. Но если бы ему пришлось
вспоминать о них, вряд ли бы он взял их сторону против бл. Августина. Скорей
он вспомнил бы знаменитое изречение: virtutes gentium splendida vitia sunt
("Добродетели язычников - блестящие пороки"), которое до нашего еще времени
приписывали св. Августину, и их "незаинтересованности" противопоставил бы те
же негодующие слова, которые у него вырвались пред лицом спекулятивных
философов, похвалявшихся своей готовностью "принять" объективную истину, что
бы с собой она ни носила. И никакие страдания, никакие жертвы, даже
добровольные, - не оправдали бы этих подлинных мучеников этического в глазах
Киргегарда. Их вера, вера в этическое, раз навсегда отклонившая чудо,
показалась бы ему чудовищной, показалась бы ему пределом неверия. И это
только лишний раз подчеркнуло бы, что назидательные речи Киргегарда должны
пониматься как "непрямое высказывание" и что экзистенциальная философия,
поскольку она является прославлением освободившихся от Бога и потому
окаменевших вечных истин разума и морали, есть лишь подготовка и первая
ступень к той последней и великой борьбе, которой он отдал свою короткую
жизнь. Киргегард никогда не поднимал вопроса о том, был ли Лютер "свидетелем
истины". Правда, ему не раз случалось выражать сожаление по поводу того, что
Лютеру не довелось закончить свою жизнь мученичеством98, правда и то, что
"Застольные беседы" Лютераclxx вызывали в нем крайнее раздражение и даже
негодование, но все же он не решался сказать, что Лютер не был свидетелем
истины (как он говорил об епископе Мюнстере, после смерти последнего). И
если бы его спросили, у кого была истинная вера, у Муция Сцеволы и Регула,
"доказавших" добровольным мученичеством свою готовность исполнить то, что
они считали своим долгом, или у Лютера, которому история не дала случая
представить такого рода "доказательства", вряд ли бы он колебался в ответ.
Вера не доказывается, не требует доказательств и в них не нуждается. И
экзистенциальная философия, которая до такой степени с верой слита, что
только при ней и через нее может делать свое дело, - в вере экзистенциальная
философия и обретает то новое измерение, которое отрывает ее от философии
умозрительной. Вера живет по ту сторону доказательств, как она живет,
выражаясь словами Киргегарда, по ту сторону смерти. Там, где для мышления
все возможности кончаются, там для веры "открываются" новые возможности. До
некоторой степени пример из элементарной геометрии может пояснить нам или
хоть подвести к тому, как Киргегард испытывал веру. В плоскости, имеющей два
измерения, нет никакой возможности восстановить из точки к прямой больше
одного перпендикуляра. И если какая-либо линия заняла место перпендикуляра,
для всех остальных бесчисленных прямых, блуждающих по вселенной, это
привилегированное положение становится навсегда недоступным: законы
противоречия, исключенного третьего и пр. надежно охраняют привилегированную
счастливицу от искушения сравниться с ней всех других претенденток. Но что
невозможно в плоскости двух измерений, вдруг становится возможным, когда мы
переходим от планиметрии к стереометрии, когда, обогатившись новым
измерением, мы превращаем плоскость в пространство: из одной и той же точки
можно провести к линии бесконечное количество перпендикуляров, и самая
малая, самая ничтожная, всеми забытая, почти сама себя забывшая линия
сравнивается по своему "достоинству" с той "единственной", которая
пользовалась завидным и, казалось, неделимым правом образовать с данной
прямой два равных смежных угла, быть геометрическим местом известных точек и
т.д. и т.д. Всякого рода понимание, всякого рода знание, всякое intelligere
протекает в плоскости, по самому существу своему боится нового измерения и
всеми силами старается расплющить, вдавить в эту плоскость человеческие - по
его суждению слишком человеческие ridere, lugere et detestari. И, наоборот,
эти последние рвутся из плоскости, в которой их придушило intelligere, к
свободе, с intelligere не умеющей и не могущей ужиться. Оттого
экзистенциальная философия ушла, как мы видели, от Гегеля и греческого
симпозиона к Иову и Аврааму. И все же - вернее, именно потому, мы не вправе
повернуться спиной к "суровому" христианству Киргегарда. И это несмотря на
то, что он в последний год своей жизни, в том же "Augenblic'е", в котором он
печатал свои исступленные филиппики против женатых пасторов, благополучных
теологов, против мирян, превращающих библейское откровение в понятную и
удобоносимую, даже полезную мораль, в котором он заявлял, что христианское
человечество отменило Христа, - в том же "Augenblic'е" он открыто признался,
что и себя самого не считает стоящим на уровне предъявляемых им к
христианству требований. Повторивши в сотый раз свою основную мысль: "истина
в том, что быть христианином значит стать несчастным в этой жизни, и ты
будешь (говоря человеческим языком) тем более несчастным и тем более
страдать в этой жизни, чем больше ты будешь отдаваться Богу и чем больше Бог
будет любить тебя", он непосредственно за этим прибавляет: "эта мысль
кажется слабому человеку страшной, уничтожающей, требующей
сверхчеловеческого напряжения всех его сил. Я знаю это из двойного опыта.
Прежде всего - я сам не в состоянии ее вынести (подчеркнуто мною. - Л.Ш.) и
могу только издали, в предчувствии глядеть на эту истинно христианскую мысль
о христианстве... с другой стороны, мои личные условия существования
приковали к ней мое внимание: без этого никогда бы я на ней не
сосредоточился и еще менее способен был бы вынести ее тяжесть"99. В
подстрочном же примечании он дает еще более обстоятельное разъяснение:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85
 ванна металлическая 170х70 

 Cersanit Sandwood