https://www.dushevoi.ru/products/installation/Sanit/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Выход из Катманду – 2 сентября 1954 года. Ровно год назад я покидал этот город, отправляясь в путешествие по неизведанному Западному Непалу. Тогда перед нами лежал далекий, трудный и неизвестный путь. На этот раз мы вначале пойдем по уже известному экспедиционному маршруту (путь похода к Эвересту). Мы имеем некоторое основание надеяться, что нам удастся прийти к цели до начала зимних ветров.
Вечером, накануне выхода, мы сидели вместе со швейцарцами в гостинице и желали друг другу успеха.
– Мы будем наблюдать за вашим подъемом на Гауризанкар, – сказал я, – и если увидим вас на вершине – выпьем бутылку вина за ваше здоровье. Это было весьма щедрым обещанием, ибо мы имели с собой только три бутылки спирта.
Ламбер тоже сердечно пожелал нам успеха в достижении цели.
Мы говорили о наших вершинах, как о хорошо знакомых предметах, с которыми давно живем по соседству, но пока это были только мечты и желания, подкрепленные несколькими фотографиями и описаниями других экспедиций. Чем ближе мы продвигались к цели, тем она казалась нам более отчужденной. Здесь в Катманду мы еще могли с уверенностью говорить о «нашей вершине», ведь она находилась где-то далеко на севере. В Намче-Базаре, где многие жители уже видели Чо-Ойю и соответственно могли с большей конкретностью, чем мы, говорить о ней, мы убедились в нашей слабой осведомленности. Когда мы, наконец, стояли на Нангпа-Ла, пограничном перевале с Тибетом, и знали – еще полчаса ходьбы по леднику, и мы увидим Чо-Ойю во всем ее величии, меня охватила такая же боязнь, какую, видимо, можно испытать только при первой встрече с тем поэтом, чью книгу читал с упоением. Как выглядит действительность в сравнении с той картиной, которую ты себе создал?
Но в Катманду вершина Гауризанкар для швейцарцев, а Чо-Ойю для нас были еще далекие, но близкие друзья, которыми мы могли бесцеремонно распоряжаться.
В Бхадгаон, находящейся в 13 километрах от Катманду, мы выехали с грузом на двух автомашинах (там нас ждали кули-носильщики). На этом мы сэкономили почти дневной переход. Сегодня солнечное утро, воздух чистый и не жарко. На улицах много женщин, почти у всех волосы украшены цветами – очень живописная картина. Возможно, сегодня праздник. Для нас во всяком случае праздник.
Теперь наша жизнь проходит так же равномерно, как проскальзывают шарики четок в руках верующего. На рассвете выходим, чтобы воспользоваться утренней прохладой и избежать дождя, обычно начинающегося во второй половине дня. Носильщики со смехом, иногда со спором поднимают свои ноши, которые ночью хорошо охранялись от воров и сырости. Длинная вереница тяжело нагруженных людей движется к далекой, непонятной для большинства из них цели. Шерпы ведут носильщиков в нормальном темпе, во всяком случае делают вид, что без их авторитета не обойтись, в действительности же они мало влияют на режим марша. «Ночевать нужно в этой деревне, потом в той», – говорят они. Столетиями непальцы ходят по этой дороге и останавливаются именно в этих деревнях. Ни шерпы, ни «сагибы», ни даже деньги и подарки не могут внести существенных изменений в этот порядок. Но нам и шерпам иногда нравится, правда, почти всегда безрезультатно, подгонять носильщиков, чтобы хоть немного поддержать пошатнувшийся авторитет.
Мне кажется, что нам не следует слишком много думать о Чо-Ойю. Она пока за далекими горами и высокими облаками – далекая и невидимая цель, почти таинственный дух. Через три недели мы дойдем до ее подножья; возможно, что свирепый муссон уничтожил тропы и снес переправы через бурные горные реки; возможно, что носильщики заболеют или откажутся от продолжения марша…
Было очень заманчиво сидеть каждый вечер над фотографиями Чо-Ойю и описанием Шиптона, которые я и так знаю почти наизусть, и составлять различные варианты плана штурма вершины.
– По этому склону она не может быть сложной.
– Здесь мы должны установить лагерь.
– Это будет лагерь III.
– Отсюда вернулись англичане.
– Нам нужно держаться правее.
– Левее.
Целыми днями мы можем так говорить, но это бессмысленно и нервирует нас. Мы не имеем других материалов, кроме нескольких слов Шиптона и фотографий. На фотографиях многодневные трудности ледопада имеют высоту всего три миллиметра! Мы можем спланировать не более двух-трех маршрутов и среди них найти правильный. Но мы не хотим быть математиками, пришедшими с готовыми точными вычислениями, мы хотим познакомиться с вершиной и посмотреть, по каким гребням и склонам мы можем с ней сойтись в полной гармонии.
В понятие гармонии входит все, к чему мы стремимся. Это очень много.
Как можно, имея заранее составленный, точно установленный план разговора, встречаться с незнакомым, высокопоставленным человеком, от которого ждешь важного решения? Нужно выждать, проявить гибкость и в случае необходимости оперативно принять другое решение.
Конечно, эти рассуждения не могут быть признанной основой для восхождения на восьмитысячник, тем не менее я сказал: «Сепп, теперь мы больше не будем говорить о вершине. Да? Когда будем стоять у ее подножья, тогда посмотрим».
Мы забываем нашу цель и наслаждаемся мирным течением дней.
Останавливаться на всех подробностях перехода в Намче-Базар слишком скучно. Мы шли по дорогам, которые прошли до нас другие экспедиции, прежде всего экспедиция на Эверест. Они лишили эти дороги интереса первого посещения, которое я испытывал год тому назад в Западном Непале, и влияли на цены. Сейчас на одну рупию можно купить только четыре яйца вместо десятка, и население рассматривает нас с той смелостью желания и высокомерия, с какой мы смотрим на странствующий цирк, остановившийся в родном городе.
Незабываемые храмы столицы с великолепными деревянными скульптурами и золотыми крышами уступали свое место скромным сельским строениям. По утрам высокие облака соревновались с далекими снежными вершинами, видными иногда только пару минут, и мы забывали произведения искусства, созданные руками человека. Позже облака сгущались, спускался туман, и нас окружали будни действительности, а не видение далеких снов.
Среди наших носильщиков находился один бородатый старик, год назад сопровождавший меня в течение двух недель до Манангбота. Когда мы снова встретились, по его морщинистому лицу на мгновение скользнула улыбка признания, но вот он уже снова смотрел вокруг себя скучающим взором и оценивал груз, который раскладывали перед ним шерпы. Я хотел подойти к нему и сказать пару слов о прошлогоднем переходе, но его неприветливая поза остановила меня и вынудила тоже смотреть на ноши. Эта встреча с человеком, с которым меня связало короткое насыщенное переживаниями время, взволновала меня. У меня создалось впечатление, что он не отважился вдаваться в личные воспоминания перед посторонними.
Возможно, это неправильно, и старику просто казалось вместе проведенное время менее важным, чем опасность получить тяжелую или жесткую ребристую ношу.
Мы планировали, что нашими драгоценными и тяжелыми консервами начнем пользоваться только выше снежной линии, а пока питались местными продуктами. Из гостиницы в Катманду мы прихватили дюжину буханок хлеба, которые сначала зачерствели, а потом заплесневели и этими качествами они значительно облегчили нам переход на принятые в этой стране плоские хлебцы, так называемые чапатти. Утром мы чаще всего пили кофе фирмы «Нестле» и открывали по одной банке масла и джема. Мы не могли подтвердить, что строго воздерживались от походных продуктов, но все же большинство консервов мы доставили в базовый лагерь.
Мы жили хорошо и в довольстве, имели кур, яйца, рис, картошку и лук. Анг Ньима оказался хорошим поваром.
Пазанг купил барана, которого мы должны были довести с собой до Намче-Базара, где бараны, по его словам, очень редки и дороги.
Удивительно и грустно, как Сола-Кхумбу, родина шерпов, куда мы должны были прийти через две недели, отличается от того Сола-Кхумбу, который в прошлом году расхваливал нам Пазанг.
Тогда, по его словам, в Сола-Кхумбу было столько баранов, что шерпы радовались, если могли их продать за несколько серебряных монет. Молока и масла в каждом доме стояло сколько угодно. Изобилие картофеля стало настоящим народным бедствием, и все были благодарны тому гостю, который помогал его истреблять. Во время путешествия по Западному Непалу меня нередко злили слова Пазанга о бедности этой части страны. Чтобы купить козу, надо было долго упрашивать продать ее и торговаться; молоко и яйца были дорогими редкостями, и иногда нам приходилось голодать по-настоящему. Часто я с раздражением думал о несправедливости судьбы, направившей меня в эту страну засухи, в то время как в нескольких сотнях километров восточнее есть районы с изобилием продуктов.
Приобретенный Пазангом баран – самый дорогой, когда-либо купленный в Гималаях, – заставил меня относиться с недоверием к рассказам Пазанга о сказочном богатстве Сола-Кхумбу. Баран был худой, год назад мы съели бы его в два приема, а теперь на пути к Сола-Кхумбу мы должны были гнать его с собой в течение двух недель? Я не вправе был высказывать свое неудовольствие, ибо Пазанг не только великий альпинист, но и большой патриот. И это простительно, так как другие патриоты были причиной более значительных бед, чем кулинарные разочарования.
Несколько дней баран был в центре нашего внимания. Мы гладили его и собирали самые вкусные травы, которые, как нам казалось, должны ему нравиться. Шерпы рвались вести его на веревке, а при опасных переправах клали себе на спину, как усталую, подверженную головокружениям бабушку. Иногда мы ему даже завидовали.
Однажды баран поставил Гельмута в неловкое положение. Мы расположились лагерем на широком поле, и каждый из нас имел отдельную палатку. Палатка Гельмута на всякий случай была поставлена в некотором отдалении, так как он имел привычку вести во сне весьма оживленные и громкие беседы. Изолировав палатку Гельмута, мы могли провести спокойную ночь. Барана привязали к колу. Ночью вдруг все заволновались. Шерпы, которые, как правило, хорошо спят, панически забегали и закричали. Я вылез из палатки, Сепп тоже. Замешательство было большое. Оказывается баран исчез. В поисках животного принимали участие все. Только Гельмута нигде не было видно.
Шерпы, надеясь, что он еще не находится в чужом хлеву, разбежались в поисках барана по всем направлениям, по полю и дороге. Я прошел мимо палатки Гельмута. Он вышел из нее и выглядел весьма смущенным и виноватым. Когда он из моих слов узнал, что баран исчез и что тревога связана с этим происшествием, он успокоился и его лицо засияло от счастья. Он думал, что причиной волнения послужили его дебаты во сне.
В конце концов баран был найден: он просто совершал вечернюю прогулку. Несмотря на все заботы, баран все же не дошел до Намче-Базара. Он, видимо, имел меньше сил и иммунитета, чем мы, чужестранцы, и заболел дизентерией. В один из дождливых дней, когда носильщики не хотели идти дальше, его зарезали, и он вытеснил в этот день кур из нашего меню.
Тропа, по которой мы шли, вела на восток с горы на гору. Подъемы в большинстве случаев были такие крутые, что пот, как в жаркой бане, лился ручьями. Влажность воздуха часто достигала максимума насыщения. Мы переходили долины многих текущих на юг рек. Только в долине реки Дуд-Коси, так называемой молочной реки, мы пошли на север, к Гималайскому хребту.
Мы избегали ночевок в палатках, которые отсыревали и тяжелели после дождливой ночи.
Ночевки в домах проходили очень «фамильярно»: мы лежали в углу комнаты, рядом с нами, как сельди в бочке, лежали шерпы, потом хозяин дома и члены его семьи. Это – шумные ночи, заполненные длительными беседами, молитвами, храпом.
Я предпочитал спать в храмах или перед домашним алтарем. Почти каждый более или менее состоятельный шерп имеет в своем доме обособленное помещение, со стен которого серьезно и глубокомысленно смотрят боги, вылепленные из глины или отлитые из бронзы. Время от времени здесь жгут палочки ладана и читают молитвы, но чаще всего боги остаются в одиночестве. При их своеобразном мышлении им не кажется странным, что у их ног стоят бочки с чангом и мешки с зерном и хлебом. Здесь, под богами, встречаются потребности души и желудка и не мешают друг другу.
Боги никогда не отодвигаются и не уступают места нашим спальным мешкам, – отодвигаются бочки с чангом и мешки с зерном.
Как я уже говорил, было бы слишком скучно рассказывать о всех подробностях подхода к вершине. Когда я листаю свой дневник и вижу скудные записи, мне становится стыдно. Однако они были бы еще скуднее, если бы не пример Гельмута, который даже во время самого короткого привала вытаскивал дневник и писал. Я с завистью наблюдал за ним. Действительно, он видел и переживал столько нового и незнакомого, что, не задумываясь ни на минуту, мог писать беспрерывно. Я подозреваю, что на легких местах нашего маршрута он даже писал на ходу, но доказать этого не могу.
Во всяком случае от него мне передавалось усердие, и я писал больше, чем всегда. Так я иногда на ходу записывал маленькие эпизоды, например: «Мы живем среди опасностей».
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30

 https://sdvk.ru/Mebel_dlya_vannih_komnat/Akvarodos/ 

 Fabresa Ceramics Vita