https://www.dushevoi.ru/products/dushevye-ugolki/Ravak/blix/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Плетнев помещался в коридоре
под лестницей на чердак, там стояла его койка, а в конце коридора у окна
- стол, стул и это - все. Три двери выходили в коридор, за двумя жили
проститутки, за третьей - чахоточный математик из семинаристов, длинный,
тощий, почти страшный человек, обросший жесткой рыжеватой шерстью, едва
прикрытый грязным тряпьем, - сквозь дыры тряпок жутко светилась синева-
тая кожа и ребра скелета.
Он питался, кажется, только собственными ногтями, об'едая их до кро-
ви, день и ночь что-то чертил, вычислял и непрерывно кашлял глухо бухаю-
щими звуками. Проститутки боялись его, считая безумным, но из-за жалости
подкладывали к его двери хлеб, чай и сахар, он поднимал с пола свертки и
уносил к себе, всхрапывая, как усталая лошадь. Если же они забывали или
не могли почему-либо принести ему свои дары, он, открывая дверь, хрипел
в коридор:
- Хлеба!
В его глазах, провалившихся в темные ямы, сверкала гордость маниака,
счастливого сознанием своего величия. Изредка к нему приходил маленький
горбатый уродец, с вывернутой ногою, в сильных очках на распухшем носу,
седоволосый, с хитрой улыбкой на желтом лице скопца. Они плотно прикры-
вали дверь и часами сидели молча, в странной тишине. Только однажды,
поздно ночью, меня разбудил хриплый яростный крик математика.
- А я говорю - тюрьма! Геометрия - клетка, да! Мышеловка, да! Тюрьма!
Горбатый уродец визгливо хихикал, многократно повторял какое-то
странное слово, а математик вдруг заревел:
- К чорту! Вон!
Когда его гость выкатился в коридор, шипя, повизгивая, кутаясь в ши-
рокую разлетайку, - математик, стоя на пороге двери, длинный, страшный,
запустив пальцы руки своей в спутанные волосы на голове, хрипел:
- Эвклид - дурак! Дур-рак... Я докажу, что бог умнее грека...
И хлопнул дверью настолько сильно, что в его комнате что-то с грохо-
том упало.
Вскоре я узнал, что человек этот хочет, исходя от математики, дока-
зать бытие бога, но он умер раньше, чем успел сделать это.
Плетнев работал в типографии ночным корректором газеты, зарабатывая
одиннадцать копеек в ночь, и, если я не успевал заработать, мы жили,
потребляя в сутки четыре фунта хлеба, на две копейки чая и на три саха-
ра. А у меня не хватало времени для работы, - нужно было учиться. Я пре-
одолевал науки с величайшим трудом, особенно угнетала меня грамматика
уродливо узкими, окостенелыми формами, я совершенно не умел втискивать в
них живой и трудный, капризно-гибкий русский язык. Но скоро, к удо-
вольствию моему, оказалось, что я начал учиться "слишком рано" и что,
даже сдав экзамены на сельского учителя, не получил бы места, - по воз-
расту.
Плетнев и я спали на одной и той же койке, - я - ночами, он - днем.
Измятый бессонной ночью, с лицом еще более потемневшим и воспаленными
глазами, он приходил рано утром; я тотчас бежал в трактир за кипятком, -
самовара у нас, конечно, не было; потом, сидя у окна, мы пили чай с хле-
бом. Гурий рассказывал мне газетные новости, читал забавные стихи алко-
голика фельетониста "Красное домино" и удивлял меня шутливым отношением
к жизни, - мне казалось, что он относится к ней так же, как к толстомор-
дой бабе Галкиной, торговке старыми дамскими нарядами и сводне.
У этой бабы он нанимал угол под лестницей, но платить за "квартиру"
ему было нечем, и он платил веселыми шутками, игрою на гармонике и тро-
гательными песнями, - когда он, тенорком, напевал их, в глазах его сияла
усмешка. Баба Галкина в молодости была хористкой оперы, она понимала
толк в песнях, и нередко из ее нахальных глаз на пухлые, сизые щеки
пьяницы и обжоры, обильно катились мелкие слезинки; она сгоняла их с ко-
жи щек жирными пальцами и потом тщательно вытирала пальцы грязным пла-
точком.
- Ах, Гурочка, - вздыхая, говорила она, - артист вы! И будь вы чуточ-
ку покрасивше - устроила бы я вам судьбу! Уж сколько я молодых юношев
пристроила к женщинам, у которых сердце скучает в одинокой жизни.
Один из таких "юношев" жил тут же, над нами. Это был студент, сын ра-
бочего скорняка, парень среднего роста, широкогрудый с уродливо узкими
бедрами, похожий на треугольник острым углом вниз, угол этот немного от-
ломлен, - ступни ног студента были маленькие, точно у женщины. И голова
его, глубоко всаженная в плечи, тоже мала, украшена щетиной рыжих волос,
а на белом, бескровном лице угрюмо таращились выпуклые, зеленоватые гла-
за.
С великим трудом, вопреки воле отца, голодный, как бездомная собака,
он исхитрился кончить гимназию и поступить в университет, но у него об-
наружился глубокий, мягкий бас, и ему захотелось учиться пению.
Галкина поймала его на этом и пристроила к богатой купчихе лет соро-
ка, - сын у нее был уже студент на третьем курсе, дочь кончала учиться в
гимназии. Купчиха была женщина тощая, плоская, прямая как солдат, сухое
лицо монахини-аскетки, большие, серые глаза, скрытые в темных ямах, оде-
та она в черное платье, в шелковую старомодную головку, в ее ушах дрожат
серьги с камнями ядовито-зеленого цвета.
Иногда, вечерами или рано по утрам, она приходила к своему студенту,
и я с Плетневым не раз наблюдал, как эта женщина, точно прыгнув в воро-
та, шла по двору решительным шагом. Лицо ее казалось нам страшным, губы
так плотно сжаты, что почти не видны, глаза широко открыты и обреченно,
тоскливо смотрят вперед, но - кажется, что она слепая. Нельзя было ска-
зать, что она уродлива, но в ней ясно чувствовалось напряжение, уродую-
щее ее, как бы растягивая ее тело и до боли сжимая лицо.
- Смотри, - сказал Плетнев, - точно безумная!
Студент ненавидел купчиху, прятался от нее, а она преследовала его
точно безжалостный кредитор или шпион.
- Сконфуженный человек я, - каялся он, выпивши. - И - зачем надо мне
петь? Ведь с такой рожей и фигурой - не пустят меня на сцену, не пустят!
- Прекрати эту канитель! - советовал Плетнев.
- Да. Но жалко мне ее! Не выношу, а - жалко! Если бы вы знали, как
она - эх...
Мы - знали, потому что слышали как эта женщина, стоя на лестнице,
ночью, умоляла глухим, вздрагивающим голосом:
- Христа ради... голубчик, ну - Христа ради!
Она была хозяйкой большого завода, имела дома, лошадей, давала тысячи
денег на акушерские курсы и, как нищая, просила милостыню ласки.
После чая Плетнев ложился спать, а я уходил на поиски работы и возв-
ращался домой поздно вечером, когда Гурию нужно было отправляться в ти-
пографию. Если я приносил хлеба, колбасы или вареной "требухи", мы дели-
ли добычу пополам, и он брал свою часть с собой.
Оставаясь один, я бродил по коридорам и закоулкам "Марусовки", прис-
матриваясь, как живут новые для меня люди. Дом был очень тесно набит ими
и похож на муравьиную кучу. В нем стояли какие-то кислые, едкие запахи,
и всюду по углам, прятались густые, враждебные людям тени. С утра до
поздней ночи он гудел, - непрерывно трещали машины швеек, хористки опе-
ретки пробовали голоса, басовито ворковал гаммы студент, громко деклами-
ровал спившийся, полубезумный актер, истерически орали похмелевшие прос-
титутки, и - возникал у меня естественный, но неразрешимый вопрос:
- Зачем все это?
Среди голодной молодежи бестолково болтался рыжий, плешивый, скулас-
тый человек с большим животом, на тонких ногах, с огромным ртом и зубами
лошади, - за эти зубы прозвали его "Рыжий конь".
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64
 душевые кабинки размеры фото цены 

 плитка для ванной желтая