лучший ассортимент здесь 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

События тоже текут мимо: откуда ни
возьмись появляются люди, что-то говорят, потом уходят, и ты
барахтаешься в историях без начала и конца -- свидетель из тебя
был бы никудышный. Зато все неправдоподобное, все то, во что не
поверят ни в одном кафе, -- этого хоть пруд пруди. Вот, к
примеру, в субботу, часа в четыре пополудни, по краю
деревянного настила возле площадки, где строят новый вокзал,
бежала, пятясь, маленькая женщина в голубом и смеялась, махая
платком. В это же самое время за угол этой улицы, насвистывая,
сворачивал негр в плаще кремового цвета и зеленой шляпе.
Женщина, все так же пятясь, налетела на него под фонарем,
который подвешен к дощатому забору и который зажигают по
вечерам. Таким образом здесь оказались сразу: резко пахнущий
сырым деревом забор, фонарь, славная белокурая малютка в
голубом в объятьях негра под пламенеющим небом. Будь нас
четверо или пятеро, мы, наверно, отметили бы это столкновение,
эти нежные краски, красивое голубое пальто, похожее на пуховую
перинку, светлый плащ, красные стекла фонаря, мы посмеялись бы
над растерянным выражением двух детских лиц.
Но одинокого человека редко тянет засмеяться -- группа
приобрела для меня на миг острый, даже свирепый, хотя и чистый
смысл. Потом она распалась, остался только фонарь, забор и небо
-- это тоже было все еще довольно красиво. Час спустя зажгли
фонарь, поднялся ветер, небо почернело -- и все исчезло.
Все это не ново; я никогда не чурался этих безобидных
ощущений -- наоборот. Чтобы к ним приобщиться, довольно
почувствовать себя хоть капельку одиноким -- ровно настолько,
чтобы на некоторое время освободиться от правдоподобия. Но я
всегда оставался среди людей, на поверхности одиночества, в
твердой решимости при малейшей тревоге укрыться среди себе
подобных -- по сути дела, до сих пор я был просто любителем.
А теперь меня повсюду окружают вещи -- к примеру, вот эта
пивная кружка на столе. Когда я ее вижу, мне хочется крикнуть:
"Чур, не играю". Мне совершенно ясно, что я зашел слишком
далеко. Наверно, с одиночеством нельзя играть "по маленькой".
Это вовсе не значит, что теперь перед сном я заглядываю под
кровать или боюсь, что посреди ночи моя дверь вдруг распахнется
настежь. И все-таки я встревожен: вот уже полчаса я избегаю
СМОТРЕТЬ на эту пивную кружку. Я смотрю поверх нее, ниже нее,
правее, левее -- но ЕЕ стараюсь не видеть. И прекрасно знаю,
что холостяки, которые сидят вокруг, ничем мне помочь не могут:
поздно, я уже не могу укрыться среди них. Они хлопнут меня по
плечу, скажут: "Ну и что, что в ней такого, в этой пивной
кружке? Кружка как кружка. Граненая, с ручкой, с маленькой
эмблемой -- герб, в нем лопата и надпись "Шпатенброй".
Я все это знаю, но знаю, что в ней есть и кое-что другое.
Ничего особенного. Но я не могу объяснить, что я вижу. Никому
не могу объяснить. В этом все и дело -- я тихо погружаюсь на
дно, туда, где страх.
Среди этих веселых и здравых голосов я один. Парни вокруг
меня все время говорят друг с другом, с ликованьем обнаруживая,
что их взгляды совпадают. Господи, как они дорожат тем, что все
думают одно и то же. Стоит только посмотреть на выражение их
лиц, когда среди них появляется вдруг человек с взглядом, как у
вытащенной из воды рыбы, устремленным внутрь себя, человек, с
которым ну никак невозможно сойтись во мнениях. Когда мне было
восемь лет и я играл в Люксембургском саду, был один такой
человек -- он усаживался под навесом у решетки, выходящей на
улицу Огюста Конта. Он не говорил ни слова, но время от времени
вытягивал ногу и с испугом на нее смотрел. Эта нога была в
ботинке, но другая в шлепанце. Сторож объяснил моему дяде, что
этот человек -- бывший классный надзиратель. Его уволили в
отставку, потому что он явился в классы зачитывать отметки за
четверть в зеленом фраке академика. Он внушал нам невыразимый
ужас, потому что мы чувствовали, что он одинок. Однажды он
улыбнулся Роберу, издали протянув к нему руки, -- Робер едва не
лишился чувств. Этот тип внушал нам ужас не жалким своим видом
и не потому, что на шее у него был нарост, который терся о край
пристежного воротничка, а потому, что мы чувствовали: в его
голове шевелятся мысли краба или лангуста. И нас приводило в
ужас, что мысли лангуста могут вращаться вокруг навеса, вокруг
наших обручей, вокруг садовых кустов.
Неужели мне уготована такая участь? В первый раз в жизни
мне тяжело быть одному. Пока еще не поздно, пока я еще не
навожу страх на детей, я хотел бы с кем-нибудь поговорить о
том, что со мной происходит.
Странно, я исписал десять страниц, а правды так и не
сказал -- во всяком случае, всей правды. Когда сразу после даты
я написал: "Ничего нового", я был неискренен -- в
действительности маленькое происшествие, в котором нет ничего
постыдного или необычного, не хотело ложиться на бумагу.
"Ничего нового". Просто диву даешься, как можно лгать,
прикрываясь здравым смыслом. Если угодно, и в самом деле ничего
нового не произошло, когда сегодня утром, выйдя из гостиницы
"Прентания", по пути в библиотеку, я захотел и не смог
подобрать валявшийся на земле клочок бумаги. Только и всего,
это даже нельзя назвать происшествием. Но если говорить честно,
меня оно глубоко взволновало -- я подумал: отныне я не
свободен. В библиотеке я тщетно старался отделаться от этой
мысли. Решил убежать от нее в кафе "Мабли". Надеялся, что она
рассеется при свете огней. Но она осталась сидеть во мне,
гнетущая, мучительная. Это она продиктовала мне предшествующие
страницы.
Почему же я о ней не упомянул? Наверно, из гордости, а
может, отчасти по неуменью. У меня нет привычки рассказывать
самому себе о том, что со мной происходит, поэтому я не могу
воспроизвести события в их последовательности, не умею выделить
главное. Но теперь кончено -- я перечел то, что записал в кафе
"Мабли", и мне стало стыдно: довольно утаек, душевных
переливов, неизъяснимого, я не девица и не священник, чтобы
забавляться игрой в душевные переживания.
Рассуждать тут особенно не о чем: я не смог подобрать
клочок бумаги, только и всего.
Вообще я очень люблю подбирать каштаны, старые лоскутки и
в особенности бумажки. Мне приятно брать их в руки, стискивать
в ладони, еще немного -- и я совал бы их в рот, как дети. Анни
просто из себя выходила, когда я за уголок тянул к себе
роскошный, плотный лист бумаги, весьма вероятно выпачканный в
дерьме. Летом и в начале осени в садах валяются обрывки
выжженных солнцем газет, сухие и ломкие, как опавшие листья, и
такие желтые, словно их обработали пикриновой кислотой. А зимой
одни бумажки распластаны, растоптаны, испачканы, они
возвращаются в землю. А другое, новенькие, даже глянцевитые,
белоснежные и трепещущие, похожи на лебедей, хотя земля уже
облепила их снизу. Они извиваются, вырываются из грязи, но в
нескольких шагах распластываются на земле -- и уже навсегда. И
все это приятно подбирать. Иногда я просто ощупываю бумажку,
поднося совсем близко к глазам, иногда просто рву, чтобы
услышать ее долгий хруст, а если бумага совсем мокрая, поджигаю
ее, что вовсе не так просто, и потом вытираю грязные ладони о
какую-нибудь стену или ствол.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61
 https://sdvk.ru/Akrilovie_vanni/ 

 плитка для ванной церсанит