ванная асимметричная 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

! – полковник вытянул губы и убрал со стола руки. – С вами, однако, не разговоришься, Упоров. Допустим, он вам нужен, репутация фашистского прихвостня вас не смущает?
– Все сидим на общих основаниях, гражданин начальник…
– А Дьяков, это же смешно!
Губарь поднялся, жестом подчеркнул свое окончательное несогласие:
– Человек, живущий по законам уголовного мира. Что он будет у вас делать? Наши с вами цели и цель Дьякова диаметрально противоположны. Вы – показательная бригада! Скажите честно…
– Заключенный Дьяков встал на путь исправления, гражданин начальник!
– Я просил – честно! – Губарь взял карандаш, торцом стукнул по крышке стола. – Вы должны понять…
– Простите, гражданин начальник, – зэк говорил волнуясь, и Губарь поверил в искренность его переживаний. – Мне не обязательно вас понимать, но обязательно слушаться. Я, конечно, не смею настаивать…
– Продолжайте, продолжайте, Упоров, – кивнул начальник колонии, наверное, догадываясь, о чем пойдет речь.
– Если бы вы попробовали меня понять. Администрация принимает решения, за которые нам, работягам, приходится иногда платить жизнями.
Губарь смотрел на заключенного с некоторым сочувствием, между ними кончилось молчаливое противоборство. Сейчас полковнику, наверное, и вправду было жалковато человека, на которого он решил поставить.
– Мы подумаем, – произнес он вполголоса. – Говорите – встал на путь исправления? Хе! Прямо анекдоты какие-то в моем кабинете, сказки для взрослых идиотов!
– Для вас, может, и сказки, гражданин начальник, меня же просто грохнут. – Он ждал, что полковник вскочит, закричит, одним словом, начнет доказывать ему – власть на Крученом находится в его руках, он – Хозяин!
Ничего подобного не произошло. Губарь недовольно пошевелил седыми бровями и спокойно сказал:
– Действительность, к сожалению, не всегда подчиняется закону… Хорошо, что вы не стали темнить. Тут есть еще одна сомнительная личность.
Начальник лагеря склонил голову набок. Улыбка была где-то внутри, под мундиром с широким рядом орденских колодок на левой стороне. Заключенный, однако, чувствовал – он улыбается, иронично и не зло.
– Вы – верующий, Упоров?
– «Религия – опиум для народа», гражданин начальник. – Вадим знал, о ком пойдет речь, затягивал время, обдумывая ответ.
– Я насчет этого попа, как его фамилия… – Губарь глянул в бумаги. – Тихомирова. Придется объясниться.
– Святое дело начинаем, гражданин начальник: без попа неловко.
Недавнее понимание распалось. Зэк почувствовал и сжался.
– Вы хитрец. Смотрите, не перехитрите самого себя!
Полковник вынул из кармана носовой платок, прикоснулся к глазам.
– Плохая шутка, гражданин начальник. Виноват. В воскресенье из тюрьмы привезли разную накипь. Этого, из попов, никто не хотел брать: тощой…
– Вы были с ним знакомы раньше? – перебил Губарь.
– Два раза виделись. Смирный он…
– Ну, хорошо. Бог с ним, с попом. Я вспомнил насчет промывки с подачей на промприбор бульдозерами. Нужны специалисты…
– Четверо из бригады помогают ремонтировать бульдозеры.
– Ловкачи, – в голосе не было ни одобрения, ни осуждения. Вообще полковник уже выглядел слегка разочарованным или даже настороженным. – Будем думать, и про рекорды я запомню.
– Через полгода, гражданин начальник, они – наши. Можете не сомневаться, – очевидно, он тоже занервничал, наблюдая перемены в Хозяине.
Полковник поднялся. Ястребиный взгляд скользнул поверх головы заключенного. Сухой твердый палец нашел кнопку вызова, и когда открылась дверь, Губарь кивнул:
– В зону…
Приемная встретила зэка блеском офицерских погон.
Погоны плавали по просторной приемной, как рыбки в аквариуме. Офицеры излучали потное тепло, слегка подслащенное дешевым одеколоном. Лица у них были несколько отрешенные, словцо все они несли здесь святую бесприбыльную службу по воспитанию подрастающего поколения. Подвижники в погонах…
Разговоры прекращаются. Офицеры уступают ему дорогу с брезгливым видом, как прокаженному, и думает он о них уже так, как думал всегда: «Волки переодетые!»
Сходка вынесла приговор. Слух эхом прокатился по баракам, и многие, кто мог рассчитывать на воровское внимание, провели ночь без сна. Утром все смотрели в сторону покрытой ссохшейся травой площадки, куда обычно выносили трупы. Площадка была пуста. И кто-то сказал:
– Сорвалось…
Его поправили с деликатным намеком, но без грубости:
– У них не сорвется: был приговор.
Ожидание затягивалось. Вскорости еще новость: воровской этап на Золотинку уходит с развода. Самый цвет собирают. Зашелестел Крученый шепотками тайных расчетов. Карточные должки, прошлые обиды. Суетились пока без крови в обычных рамках лагерных отношений: с разбирушками и редким рукоприкладством. Все происходило под контролем тихой, но убедительной силы с ее изворотливым здравомыслием и беспощадной жестокостью, именуемой не иначе как воровской справедливостью. Сидельцы на Крученом были в основном из тяжеловесов, а коли срок долгий, грешок почти за каждым числится: грешны люди по своей природе. Грешок к грешку, клубочек получается. Какую ниточку ни дерни, глядишь – на другом конце кто-то крайним оказался. Жертвой, то есть. Потому перед отправкой переживаний у всех хватало.
Упоров не сомневался – его судьба в кармане у Дьяка. Отвернуться от нее на этот раз будет очень даже нелегко. Подвешенное состояние вызывало в нем странное или, может быть, естественное желание быть поближе к своей беде, и он неотрывно следил за поведением урки. Тот сидел себе на завалинке нынче уже бывшего воровского барака, с неуязвимой простотой" деревенского зазывалы мучая струны старой балалайки костяным смычком, напевая занудным басом:
Светит месяц!
Светит ясный!
Сидевший рядышком Соломон Маркович подпевал не омраченным тоской расставания фальцетом, уложив свое мелкое глазастое лицо в хрупкие ладони научного работника. Получалось не очень стройно, зато трогательно.
Чуть поодаль, через пролом в завалинке, в начищенных прохорях, с платочками, по-блатному – марочками, повязанными на грязные шеи, сидело еще человек шесть из особо приближенных воров, с одинаково задумчивыми улыбками изысканных ценителей пения.
«Со стороны глянешь – путевые люди», – подумал Упоров и, подмигнув Голосу, сел прямо на землю.
После того, как была исполнена, опять-таки дуэтом, песня про замерзающего в степи ямщика, Никанор Евстафьевич отложил балалайку, а Соломон Маркович притворно смахнул набежавшую слезу и высморкался.
Дьяк толкнул профессора в бок локтем, сказал так же певуче, будто продолжая концерт:
– Нам бы ишо годиков с десяток попеть, и на сцену можно. А, Соломончик?! Ты свои-то, жидовские песни, знаешь?
– Знаю, – кивнул вполне серьезно Голос, тут же запел, вскинув вверх остренький подбородок:
По Дону гуляет
Казак молодой!
– До чего же прекрасная песенка, – очаровался Дьяк. – Нынче, как на Золотинку погонят, всем этапом петь будем. Слышите вы, святые лодыри? Хоть бы слова записали.
Он весело вздохнул, обратился к Упорову с вопросом;
– Ты-то как соображаешь, Вадим: погонят нас с тобой на Золотинку нынче?
Вопрос поймал зэка за другими мыслями, он как раз думал о направляющемся к ним странном типе в кальсонах и телогрейке, наброшенной на голое тело.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116
 мебель для ванной 95 см 

 Керрад Nigella