https://www.dushevoi.ru/products/rakoviny/Duravit/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 



XLIV
И к Африке она оборотилась
И говорит: «Скажи, что за напасть?
Что за печаль? И в мыслях помутилось
Из-за чего? Иль выпало на часть
Перепугаться Мензолы? Явилась —
Что ж не возьмешь над сердцем девы власть,
Но, словно трус, от грусти и печали
Поник? Лови любовь в ее начале!

XLV
Вставай скорей! Ищи ее ты в долах,
Ищи в горах — её ты уследишь,
Веселую среди подруг веселых,
В лесах дремучих милую узришь.
Хоть на бегу и нет меж них тяжелых,
Уверен будь — ее ты победишь.
Дианы ж нечего тебе страшиться:
Издалека не скоро возвратится.

XLVI

Тебе я помощь обещаю, зная:
Противиться никто не в силах ей;
Вот этот сын мой, выстрелить желая
Из лука, делал волею моей.
Я ведаю — и власть моя такая,
Чтобы помочь наукою своей.
Все — и Юпитер с многими богами
Против нее бессильны были сами».

XLVII
Потом рекла: «Мой сын, скорей за дело!
Уверь его в могуществе своем
Пылающем, и лед взломи всецело
В его груди и в сердце ледяном.
Ну, делай, сын мой, как тебе велела,
Как можешь ты». И вот — в пылу таком
Лук мощно натянул Амур руками,
Что, выстрелив, сошелся он концами.

XLVIII
Пощады! Поздно. Глубоко вонзилась
В грудь Африко стрела — он ощутил, —
Прошла насквозь, и сердце раздвоилось,
Так что, проснувшись, грудь рукой схватил,
Как будто в ней стрела остановилась.
Глубок и узок ход кровавый был.
Глядит: ведь с мальчиком жена взирает,
Как, ею пораженный, он страдает.

XLIX
Но нет ее. Она из глаз пропала,
И оборвался ею данный сон,
А раненое сердце все стучало,
И боль жила. И тотчас вспомнил он
Любимую, какою покидала
Она ручей. И в сердце обновлен
Прелестный образ, неизменно милый,
И в сердце он остался с чудной силой.

L
И молвил он: «Жена, я полагаю,
Венера с сыном. Их увидел я.
И если речь богини понимаю,
Мне обещала, что вся боль моя,
Какою я от Мензолы страдаю,
Вскипит ив ней. Так. Лишь бы нимф семья
Была подальше, — я решаюсь: ею —
Любовью ли иль силой — овладею».

LI
Так в нем опять желанье запылало,
Наполнив грудь. Он Мензолу решил
Разыскивать во что бы то ни стало,
Пока найдет. И день уж наступил
Свершенья помыслов. Так жадно ждало
Живое сердце! Одинокий пыл
Не в силах умерять, к желанной цели
Он из дому спешит — к ручью Аквелли.

LII
Вновь повздыхал, здесь посидев немного;
«Отсюда, — молвил, — раненному в грудь
Стрелой любви, мне был назначен строго
И слез, и воздыханий новый путь».
Сказав, пошел, и от ручья дорога
Вела его на холм. Боясь вздохнуть,
Глядел и слушал, силясь в напряженье
Почуять каждой нимфы приближенье.

LIII
Так, подымаясь, он пустился в горы,
К единой цели устремлен, легок,
Подняв чело и напрягая взоры,
Чтоб ясно видеть каждый уголок,
А ноги наготове, быстры, скоры, —
Мгновенно бег ли нужен, иль прыжок.
Листок ли чуть на ветке шелохнется, —
Уж он бежит: не нимфа ль попадется?

LIV
Но, шутками такими утомленный,
Какою-то обманною игрой,
Все нимф не видя, юноша влюбленный
Пред новою высокою горой
Подумал вдруг: «Куда, ошеломленный,
Карабкаться я буду, сам не свой?
Ведь это третья? Нет, иной дорогой
Теперь пойду, вот этою, отлогой».

LV
И, повернув па Фьезоле, унылый,
Долиною задумчиво бредет,
Все в поисках своей дикарки милой,
Виновницы печалей и забот.
Нет полумили — движим чудной силой,
В укромном месте, между двух высот,
В долинке малой — вдруг услышал пенье.
И видит нимф — желанное виденье!

LVI
К долинке той приблизившись немного,
Вот ангельский он голос уловил
И два других. Он замер. Длани строго
Сложил крестом; колена преклонил,
Склонясь смиренно; тихо молит бога —
Юпитера: «О, если б ты хранил
Тут Мензолу — и, благ, меня подвигнул,
Чтобы с другими я ее настигнул!»

LVII
Тот, кто, поймать кузнечика желая, —
Как длинен, редок, легок шаг! — идет
Без шороха. Походка вся такая
Была у Африко меж тех высот,
Где шел он, пенью нежному внимая
Из той долинки. И, пройдя вперед,
Вот он увидел жадными глазами —
Дубок колеблет легкими ветвями.

LVIII
Сокрытый, смотрит и подходит к цели:
Отсюда шел напев — и не затих;
Три милых нимфы вместе песню пели;
Одна стояла, возле две других,
В канавку ножки опустив, сидели —
Как нежны, белы были ножки их!
Они, поникнув, ножки тихо мыли,
И пели, и на птичек походили.

LIX
Та, что стояла, ветви соплетала
И тем венцом украсила чело,
Кудрями светлыми под ним сияла, —
Уж солнце их ласкало, а не жгло.
Потом подруг венками увенчала
Густыми, пышными; легко, светло
Кос несплетенных пряди разметались
И с ветками зелеными сплетались.

LX
И в мыслях Африке одно звучало:
«Ведь Мензолы меж ними нет моей».
И к ним его все ближе привлекало,
И разгоралась боль еще больней.
«Венера, — молвил, — ты мне обещала,
Но все не вижу милости твоей.
Что делать мне? Себя я им открою,
Спрошу, как свидеться мне с их сестрою».

LXI
И юноша, открыться им решая,
Выходит к нимфам и, ступив вперед,
Смиренно, робко, голос понижая,
Умильную такую речь ведет:
«Диана, ваша госпожа благая,
Вас твердыми и стойкими блюдет,
О нимфы милые! Но не бегите,
Вас умоляю, мне хоть миг внемлите.

LXII
Ищу одну из вашего я строю,
Что Мензолой, я слышал, названа
И будет узнана из вас любою.
Уж месяц — мне не встретилась она,
Ищу, плененный гордою красою,-
Она бежит, суровости полна.
И вот молю — хоть легкий след девицы
Мне укажите, милые сестрицы».

LXIII
Вдруг — как без пастуха бегут барашки
От волка перепуганной толпой,
Туда, сюда — и мечутся, бедняжки,
Блея во весь дрожащий голос свой;
И лисьи как почуявши замашки,
Затрепыхав, летят скорей домой
И бьются куры, и кудахчут дико,
Пока в курятнике замрут без крика, —

LXIV
Так нимфы милые бегут в тревоге,
Его увидя, «ах!» и «ох!» кричат,
Для бега обнажив высоко ноги
Прелестные, поднявши свой наряд,
Не отвечают, яростны и строги,
Хватают луки и спешат, спешат
Пологим берегом к горе, к пещере,
Как дикие затравленные звери.

LXV
А Африке кричит им: «Подождите!
Постойте! Дайте слово произнесть!
Я зла не мыслю делать вам, поймите,
Не посягну на вашу жизнь и честь!
Я пошутил! Напрасно вы бежите!
Мне надобна веселость, а не месть:
Ведь вы себе во мне найдете друга,
А вот бежите сразу с перепуга».

LXVI
Но что твое отчаянье, моленье!
Они бегут проворно, что есть сил, —
И ты остался вновь в уединенье,
Какого бы ответа ни просил.
Их не преследуй: всякое стремленье
Их ярый бег равно б опередил:
Летят на ветер все твои приманки,
Уже не остановятся беглянки.

LXVII
Мгновенно нимфы были так далеко,
Что он уж их из виду потерял.
Остановился бедный одиноко,
А сам душой терзался и страдал
По девам диким странно и жестоко.
«Теперь — увы! — что делать? — повторял. —
Мне ни одной из них не видеть боле,
И ждать могу от них лишь худшей доли.

LXVIII
Что все мои приманки и моленья,
Что и молчанье, хоть молчал бы я!
Того не взять и силой, без сомненья,
Что просто мне сказали б, не тая.
Когда б хоть выведать предподоженья,
Где мне искать, где Мензола моя!
Когда б я знал, куда она сокрылась!
Брожу, как будто солнце вдруг затмилось».

LXIX
Все поиски его так развлекали —
И к Мензоле стремленье, все сильней,
И нимфы, что в долинке распевали
Под тенью свежих веявших ветвей,
И бег за ними — как они бежали! —
О, лишь узнать о Мензоле своей, —
Что не приметил он: уж вечер близок,
И солнца — лик уж не горяч и низок.

LXX
И вот, раздумчивый и огорченный,
Досадуя, что рано ночь идет,
Походкой медленной и утомленной
Он стал сходить с пещеристых высот.
Здесь поздно оставаться, искушенный,
Боялся он: в лесу густом вот-вот
Зашевелится к ночи гад ползучий:
Укус его тебя отравит жгучий.

LXXI
Так повернул он на дорогу к дому.
Весь день он крошки хлеба не видал,
И ждать его пришлось отцу седому,
Что в грусти и тревоге размышлял:
Уж не попался ль зверю он какому,
А тот его, пожалуй, растерзал, —
Кто знает? И тоскует он о сыне,
А вот его все нету и в помине.

LXXII
Еще страшил его и гнев богини,
Что мог его всечасно поразить:
Всегда враждебная к их роду, ныне
Его Диана может и убить.
Или, по жалости и благостыне,
Хоть в дерево иль камень обратить.
И, останавливаясь, ждал тревожно:
Не то, так это — все тетерь возможно.

LXXIII
А солнце уж достигнуло заката
И скрылось, и последний свет исчез,
И вышли звезды, и луна богато
Сияла в чистом воздухе небес;
Не слышно соловья, и, мглой объята,
Иная птица оглашает лес,
Неведомая времени дневному.
В ту пору Африке подходит к дому.

LXXIV
Вошел — и сына с радостью встречает
Великою заждавшийся отец:
Ни зверь, ничто ему не угрожает,
И невредим вернулся молодец.
И мать спешит и с плачем обнимает,
Жалеет: «Цветик нежный! Наконец!
Где пропадал ты, мой сыночек милый?
Я вся измучилась в тоске унылой».

LXXV
Так и отец расспрашивал не строго, —
Да где ж он был, да целый день не ел? —
А тот, собою овладев немного,
Оправдываться начал, как умел.
В любви была надежная подмога:
Ведь истинно влюбленных благ удел —
Он душу, утончая, научает, —
И юноша, лукавя, отвечает:

LXXVI
«Со мной, отец мой, случай был чудесный.
Я лань увидел там, среди холмов.
Она предстала мне такой прелестной,
Что я глазам не верил, и готов
Сказать: то сон, — руками ль бог небесный
Своими создал стройную? Шагов
Ее нет легче: как журавль! Вся — нега.
И белизна ее белее снега.

LXXVII
Увлекся я, бежал за ней далеко
Из леса в лес, поймать ее решил.
Но так она карабкалась высоко
В горах, что я уж выбился из сил.
Остановился, огорчен глубоко;
Ее сыскать я в сердце положил,
Настигнуть, поздно ль, рано ль — обещался
Раз десять так домой я возвращался.

LXXVIII
Сказать по правде, встал я нынче рано,
Увидел, как погода хороша,
И вспомнил лань, и стало так желанно
Ее поймать, лежала к ней душа.
Пошел я по тропинке. Даже странно:
И оглянуться не успел, спеша —
Кругом холмы, а солнце уж высоко,
На полдень поднялось, печет жестоко, —

LXXIX
Как слышу — лист дубков зашевелился.
Тихонько я приблизился чуть-чуть,
Сейчас же за камнями притаился,
Смотрю и слушаю: боюсь дохнуть.
Гляжу — три лани; даже подивился —
Пасутся дружно так; ну как-нибудь
Да изловлю одну. И, еле слышный,
Пошел я к ним с пучочком травки пышной.

LXXX
Да как меня увидели — в минутку
Уж на горе. Не ждали! Впопыхах,
И на себя рассержен не на шутку,
Я вижу, что остался в дураках,-
Да что ж играть на старую погудку?
Не уступлю! И с тем, что нес в руках,
Бежать за ними во весь дух пустился —
И только уж впотьмах остановился.

LXXXI
Теперь, отец, ты знаешь о препоне
К возврату моему, уверен будь».
Отец, который звался Джирафоне,
Конечно, понял россказней всю суть;
В таких делах годами умудренный,
Он тотчас без сомнений мог смекнуть,
Что эти лани, всех венец желаний,
Уж верно нимфы, а совсем не лани.

LXXXII
Но чтоб не показать, что догадался,
Да и не сделать сына вдруг лжецом,
И чтоб желаний пыл не разгорался
И не томил, да и остыл потом,
И сам собой, быть может, миновался, —
Все это вместе думая тайком,
Старик отец немного слицемерил
И так сказал, как будто сказке верил:

LXXXIII
«Ты мне, сынок, желанных всех желанней,
Молю тебя — ах, берегись ты тут
Всех этих виденных тобою ланей;
Пускай своим дурным путем идут:
Они ведь все посвящены Диане,
Поверь ты мне, — и, встретясь, изведут:
Затем и по горам у нас тут бродят,
И воду пить к источникам приходят.

LXXXIV
Диана большей частью ходит с ними,
А знай, ее ведь смертоносен лук.
И если б за охотами твоими
Тебя застала, из своих же рук
Убила б насмерть — было так с другими
Уже не раз, кого не взлюбит вдруг, —
А искони к семье ведь нашей старой
Она враждой пылает самой ярой.

LXXXV
Увы, сынок, я плачу, вспоминая
О том, как умер бедный мой отец,
Как извела его Диана злая,
Терзала и убила наконец.
Сыночек, о грехе его простая
Вот повесть — зрит Юпитер в глубь сердец!
А звался дед, как знаешь ты, Муньоне;
Его отец, как я же, Джирафоне.

LXXXVI
Рассказ мой был бы длинен при желанье
Все злоключенья деда описать.
Но нам сейчас важней их окончанье.
Он шел в горах дичины пострелять,
Как все охотники. В его скитанье
Тревог немало было. Только глядь —
Пред ним река, текущая в долине,
Та, что по нем зовут Муньоне ныне.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11
 водонагреватель накопительный 50 литров цена 

 церсанит цена