https://www.dushevoi.ru/products/vodonagrevateli/nakopitelnye/30l/ploskij/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Случайностей родилась в мыслях стая —
Обильно ими всякое житье, —
И, жаждая любой такой причины,
В уме он строил всякие картины.

CCCXLVII
Час близился к вечерням. Подступила
Мгла сумрака, и день уж угасал,
А Мензола так и не приходила.
Терзался Африко и горевал,
Растерянный; на сердце смутно было,
Когда, решившись уходить, сказал
Печально он: «Быть может, повстречались
Подружки по дороге, привязались —

CCCXLVIII
Да, может быть, ее и удержали,
И, значит, мне б ее напрасно ждать.
И вижу — звезды ночи замерцали,
А путь еще далекий мне держать.
И в этой чаще странной пусть печали
И ожидания смешны, — опять
Сюда вернусь я завтра же с рассветом».
И он пошел на холм в решенье этом.

CCCXLIX
Проснулась Мензола часу в девятом,
Исполнена страданий и скорбей.
В ее уме, сомненьями объятом,
Вставала мысль, одна другой страшней.
Она металась, как в кругу заклятом,
И просто мысль не приходила ей
О данном накануне обещанье
Вновь к Африко вернуться на свиданье.

CCCL
Но так раскаянье и сожаленье
Владели ей, что помогли решить:
По договору — утра приближенье
Встречать вдвоем — и вовсе не ходить;
Но всей душой, во всем — в любом движенье
Свой грех великий постараться скрыть,
Так что, когда Диана вновь вернется,
В ней подозренье и не шевельнется.

CCCLI
Но все ж не мог из памяти сердечной
Исчезнуть Африке; к нему она
Что миг — то льнет, любови бесконечной
И тайного желания полна.
Но так владел ей страх Дианы вечный,
Что, мыслью робкой порабощена,
Туда уже не смела и прокрасться,
Где Африко иль где он мог попасться.

CCCLII
Так день прошел, еще, опять и снова,
Прошла неделя, месяц миновал,
Как Африко не видел дорогого
Лица любимой. Жил он и страдал.
И все влекло его — не знал иного, —
Все к лесу, где он Мензолу лобзал,
И все ее разыскивал, блуждая
И чудеса о ней воображая.

CCCLIII
Но не являлась облегчить томленья.
Так что Фортуна сжалилась над ним,
Скупая до сих пор на наслажденья,
Увидев, как он бледен, как томим,
Страдальцу оказала снисхожденье:
Ведь отдых и ему необходим,
А бродит он, беседуя с собою,
Не ведая мгновения покою.

CCCLIV
И вот, когда второй уж месяц длился,
Как, Мензолы не видеть осужден,
Он большим бы страданием томился,
Да был уж до предела доведен, —
Казалось, будто в зверя обратился
Всем видом, голосом, молчаньем он,
И голова кудрявая тускнела,
И все молчал, как будто онемелый, —

CCCLV
И пас однажды, как обычно, стадо
В давно знакомом месте под горой,
И в мысль ему вошло тогда, что надо
Пойти туда, где давнею порой
Ему клялася Мензола-отрада
К нему вернуться. Кинулся стрелой,
Большое стадо бросив без охраны,
С одним копьем, один к своей желанной.

CCCLVI
И, подошедши к водам в той долине,
Где Мензолой своею овладел,
Глядел вокруг и, стоя посредине,
«О Мензола, — сказать себе посмел, —
Не верю, ты ль рушительница ныне
Обета, что мне клятвой прозвенел
Священною сюда ко мне вернуться?
Ведь богу, мне ль — придется обмануться.

CCCLVII
Напомню ли, как тут мы обнимались,
Слились в одно сплетенье жадных рук;
Клялась вернуться, и очей касались
Уста — и лгал напрасной клятвы звук,
И тут — не навсегда ль мы расставались?
Меж нами даль горчайшей из разлук.
Напомню ли, какие уверенья
Ты расточала, чуждая сомненья?»

CCCLVIII
Перескажу ль все стоны, воздыханья,
Что Африко, рыдая, издавал?
И, бередя несносные терзанья,
За мигом миг, вращаясь, восставал, —
Малейшие любви воспоминанья,
И добрые, и злые. Он страдал
Час от часу несносней и тяжеле —
И кончить положил он в самом деле.

CCCLIX
И он остановился над водою,
Копье в руке блестящее зажал
И острие уставил пред собою,
А древко в землю. «Злой Амур! — сказал. —
К какой судьбе я приведен тобою!
Вот умираю, грозный час настал!
И все же пусть мой миг последний минет,
Когда надежда вовсе дух покинет.

CCCLX
О мой отец, о мать, спаси вас, Боже!
Я ухожу в Аид, в угрюмый край.
А ты, река, зовись со мною схоже
И мой конец страдальный означай,
Какого нет мучительней и строже!
И взгляду всех живых напоминай
Волной, моею кровью обагренной,
Что пал я здесь, любовью пораженный».

CCCLXI
Промолвив так и к Мензоле взывая,
Он сталью грудь насквозь себе пронзил,
И, сердце та мучительно пронзая,
Его сразила, юноша почил.
И мертвого взяла волна речная,
И дух от тела вольно воспарил,
А воды, что долиною катились,
Густою кровью ярко обагрились.

CCCLXII
Та речка — так, как и теперь, — делилась
Пониже на два разные русла.
Тем, что поуже, там волна катилась,
Где хижина покойного была, —
Волна кровавая. И вот случилось,
Был Джирафоне тут, как потекла
Вода, что кровь. Сжал сердце ток бегущий
Предчувствием большой беды грядущей.

CCCLXIII
И вот пошел туда, не молвив слова,
Где было стадо, как он думать мог.
Нет Африко, — напрягши силы снова,
Он по реке со всех пустился ног
Искать, откуда начался сурово
Зловеще обагренный кровью ток,
И отчего, и кто тому причина, —
И подошел, и вот увидел сына.

CCCLXIV
Взглянул — лежит он в речке бездыханный,
Грудь юную насквозь прошло копье, —
Чуть не упав, старик в тоске нежданной
Вдруг понял горе горькое свое.
Взял за руку его и с несказанной
Печалью молвил: «Чье тут дело? Чье?
Сыночек мой! Кто эту рану злую
Нанес тебе и отнял жизнь живую?»

CCCLXV
Труп вынес из воды отец несчастный
И положил, рыдая, на траву,
И проклинал он этот день ужасный:
«Сын ненаглядный, как переживу?
Как мать узнает: сгинул сокол ясный,
Его не видеть больше наяву?..
Что делать нам, убогим, в горькой доле?
Одни мы одинешеньки — доколе…»

CCCLXVI
И вбитое копье из сердца вынул,
И на железо он глядел с тоской.
«Сынок мой, кто со злобой ярой ринул
Его в тебя, с свирепостью такой,
Что красный день мой уж навеки минул? —
Он говорил, рыдая. — Где покой?
Уж, верно, тут Дианы злое жало.
Ей, ненасытной, нашей крови мало».

CCCLXVII
Но вот, оглядывая неустанно
Копье со всех сторон, он в нем узнал
То, что при сыне было постоянно.
Тут, света уж невзвидев, зарыдал:
«О, что же тут за дикий случай странный?
Сынок мой глупый, бедный! — он сказал. —
К нему пришел ты сам ли злой судьбою,
Расчелся ль кто твоим копьем с тобою?»

CCCLXVIII
Потом, поплакав долго и уныло,
Он сына поднял на плечи себе
И с тем копьем, что было так постыло.
Отнес его домой, к родной избе.
И матери поведал все, как было,
Все время плача, о лихой судьбе,
И, показав копье, того не минул,
Как сам его из груди сына вынул.

CCCLXIX
А плакала ли мать тут безутешно,
Об этом никому не нужно слов,
И не пересказать бы мне, конечно,
И вопль, и плач, и поздний тщетный зов,
И как она, страдая в тьме кромешной,
Кляла Фортуну и самих богов,
Лицом к лицу сыночка прижималась
И в муках, и рыданьях надрывалась.

CCCLXX
Но наконец, как чтить умерших строгий
Повелевал обычай той порой,
Так тело, после скорби слезной, многой,
Рождавшей плач, и жесткий вопль, и вой,
Сожгли, рыдая с мукой и тревогой,
С великой, безутешною тоской,
Как те, что в этой жизни благо знали
Единственное — и его теряли.

CCCLXXI
А после пепел стынущий собрали
Костей сыновних и к реке пошли,
Где воды все багряные бежали
И кровью сына милого цвели.
У берега там землю раскопали
И пепел в ней глубоко погребли,
Чтоб имя там его не погасало,
Но реку навсегда знаменовало.

CCCLXXII
С тех пор, как ныне, реку люди стали
Прозваньем Африко именовать:
И там в тоске и горе пребывали
Отец-страдалец, мученица мать.
Так Африко окончил жизнь в печали.
О милом память — речке сохранять.
Оставим их и возвратимся снова
Мы к Мензоле, о ней продолжу слово.

CCCLXXIII
А Мензола тем временем страдала
И грустно, и раздумчиво жила.
Но все ж, поняв, что облегчить нимало
Всего, что совершилось, не могла, —
В неcчастиях терпенье обретала
И, как бывало, снова начала,
Хоть изредка, с подругами встречаться
И, хоть и против воли, оживляться.

CCCLXXIV
И повстречать не раз ей приходилось
Тех нимф, что были с ней, когда она
Досталась Африке. Все, что случилось,
И все другие знали уж сполна, —
Не о грехе, конечно: говорилось
О том, как честь успешно спасена.
И Мензола, умея лицемерить,
Заставила в свое спасенье верить.

CCCLXXV
И с каждым днем спокойней становилась
И тверже Мензола, убеждена,
Что к ней все уваженье сохранилось
Ее подруг, считавших, что она,
Как и они же, чести не лишилась,
И лжи ее поверивших сполна,
Так что казалось ей, что и Диана
Уж ни греха не вскроет, ни обмана.

CCCLXXVI
Не значит это, что она изгнала
Из сердца Африка, иль чтоб могла
Забыть услады прежние, — нимало;
Иль чтоб его тихонько не звала,
Когда не страшно, или не вздыхала
По там частенько, ласково-мила;
Влюбленную, любовь ее страшила, —
Она огонь глубоко в сердце скрыла.

CCCLXXVII
И, как всегда, бродить уже решилась
С подружками она, с копьем в руке,
Охотясь. Вот в том месте очутилась,
Где Африко сдалась. И вдалеке
Любуясь, завздыхала, умилилась,
Чуть слышно молвя в сладостной тоске:
«Мой Африко, всей радостью земною
Ты здесь упился, овладевши мною!

CCCLXXVIII
Теперь уж я не знаю, что с тобою,
Но, думаю, тоскуешь обо мне
Глубоко. Только не моей виною:
Страх не дает мне мыслить об огне».
Так говоря, желала всей душою,
Чтоб Африко доволен был вполне,
Теперь уверенная уж заране,
Что все здесь тайна — нимфам и Диане,

CCCLXXIX
Так Мензола любила и не смела
Любить — и подневольною жила,
Лицом прекраснейшим чуть побледнела,
Затем, что в лоне тихо зацвела
Плодом любви и им отяжелела.
Три месяца в неведенье была,
Что быть ей матерью, в великой боли
Родивши сына — и не минуть доли.

CCCLXXX
Природа между тем свой ход свершала,
И на четвертом месяце, слышна,
Жизнь существа быть ясной начинала,
Которое в себе несла она.
Всем этим озабочена немало,
Дивилась Мензола, изумлена,
Что стан и бедра явно пополнели,
И так окрепли, и отяжелели.

CCCLXXXI
И Мензола, не ведая, в чем дело,
Была тут очень всем удивлена, —
Ведь никогда ни сына не имела,
Ни дочери; и думала она;
«Иль это к худу, что теряет тело
Всечасно стройность? Верно, я больна,
И с каждым днем я становлюсь тяжело, —
Упасть бы хоть безвольно, в самом деле!»

CCCLXXXII
Близ Мензолы — по берегу с полмили —
В то время нимфа некая жила
(Ее жилье чащобы затаили),
Во врачеванье сведущей слыла
Превыше всех и знала в полной силе
Премудрости науки — без числа.
И ей уж больше сотни лет считалось,
И нимфа Синедеккья называлась.

CCCLXXXIII
К ней Мензола-простушка побежала
И молвила: «О мать, мне твой совет
Необходим». И тотчас рассказала,
Что чувствует и как боится бед.
Та головой поникшей покачала,
Смущенная, и молвила в ответ:
«Ты, дочь моя, с мужчиной согрешила,
И не могу, чтоб это тайной было».

CCCLXXXIV
Тут Мензола всем ликом покраснела,
Такие речи слыша, со стыда;
И, видя, что не скрыть такого дела,
Потупилась, робея; и, горда,
Обидеться хотела — не посмела,
Увидела, что не минет беда
В глазах у той, что все уже узнала,
И молча, и не глядя зарыдала.

CCCLXXXV
И Синедеккья тотчас убедилась
Из этих слез и чистого стыда,
Что не по доброй воле все случилось,
Что тут не преступленье, а беда.
И бедная насильно подчинилась.
Она смягчилась несколько тогда
И, чтобы деву ободрить немного,
Заговорила медленно и строго:

CCCLXXXVI
«Тут прегрешенье, дочь моя, такое,
Что не мечтай надолго скрыть его.
И так как сделала ты зло большое,
Не должно, чтоб гордыни торжество
Тебе сказало: это все — пустое;
Ведь вправду ты погибла оттого.
Попробуем помочь; скажи мне: кто же
Похитил чистый цвет твой, всех дороже?»

CCCLXXXVII
Но Мензола словца не проронила,
А со стыда поникла головой,
В колени Синедеккьи лик сокрыла,
Услышавши один вопрос такой.
И вместо глаз лишь два потока было,
Наполненных обильною водой,
И непрерывно так она рыдала,
Безмолвная, и все не отвечала.

CCCLXXXVIII
Но в речи Синедеккьи вдруг открылось
Ей все — и сквозь рыдания и стон
Отрывисто, чуть слышно повинилась:
Как юношей обман произведен,
Как дело началось и как случилось,
Как ею овладел насильем он.
А после все отчаянней рыдала
В огне стыда и к смерти все взывала.

CCCLXXXIX
Старуха нимфа, слыша, как все было,
Какую тонкую сплетая сеть,
Ее в обман вовлек юнец постылый,
Несчастной не могла не пожалеть.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11
 https://sdvk.ru/Mebel_dlya_vannih_komnat/zerkala/kruglye/ 

 Венис Duna