https://www.dushevoi.ru/products/dushevye-kabiny/110x110/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

– Мэрике поднял указку с уверенностью дирижера симфонического оркестра и полуобернулся к карте. – Наше соединение двумя группами, в составе двух авиакрыльев каждая, пересечет побережье Голландии вот здесь в ноль плюс девять и в ноль плюс двадцать один. Разрыв во времени необходим потому, что самолеты регенсбургского соединения будут оборудованы запасными топливными баками и, следовательно, не смогут развить такую же скорость, как мы…
Меня, собственно, почти не волновало, сократится или нет выпуск истребителей противника в результате нашего рейда. Это был мой предпоследний вылет, затем предстояло возвращение на родину, так что любой результат бомбардировки шарикоподшипниковых заводов Швайнфурта уже ничем не мог мне помочь.
Да и что вообще могло мне помочь?
Зачем только я спросил Дэфни о часах, проведенных ею с Мерроу? Я сидел на краю ее кровати и обратился к ней с этим вопросом, о чем остро сожалел потом, бессильный что-либо исправить, – сидел на ее кровати в унылой комнате, где она так часто, когда ее сердце билось в такт с моим, гнала от меня мрачные предчувствия («А может, этот вылет будет последним?», и как бы явственно ни ощущал я дыхание опасности, какую бы ни чувствовал усталость, Дэфни с ее отзывчивостью умела вернуть мне бодрость, и казалось, все, чего жажду я, так же сильно жаждет и она, и что мне нужно вспомнить, чего я хочу, чтобы удовлетворить и ее желание, и мы сливались в одно существо, охваченные одной и той же страстью. Я сидел на краю ее железной кровати и задал ей вопрос, а она посмотрела на меня так, словно нам предстояло расстаться, кивнула и воскликнула: «Нет, нет! Подожди!» Какое-то слово, похожее на короткий кашель или рыдание, вырвалось у меня, поэтому я не слышал ее возгласа, означавшего, что ей нужно многое мне сказать; я хотел знать лишь одно: почему? Она просто сказала, что во всем свете обожает только меня одного. Но бесполезно было говорить мне это. Я был глух. Много позже, после того как она приготовила кофе и я успокоился, она рассказала о моем командире все, даже слишком много. О Мерроу-любовнике. О том, что он в действительности любил.
Мэрике заговорил об отвлекающих операциях – «митчеллы», «бомфуны» и «тайфуны» нанесут удар в районах Амстердама, Военсдрехта и Лилля. Мэрике сообщил, что соединению, направляющемуся на Регенсбург, придаются истребители П-47, а первую нашу группу будут сопровождать только четыре эскадрильи английских «Спит-9»; все это время я механически делал заметки, однако моя рука так дрожала, что я с трудом выводил буквы. Мерроу сидел на краешке стула, как ребенок в цирке, реагируя на все перипетии устроенного Мэрике спектакля хрюканием, вздохами, потягиванием и тихими возгласами одобрения, словно удачливый блудник, и я испытывал к нему почти безграничную ненависть. Мне хотелось что-то немедленно предпринять. Я был в смятении и пропустил несколько фраз Мэрике, хотя, возможно, именно в них заключался путь к спасению во время рейда. Затем мысль о Дэфни, о прежней Дэфни, какой я много раз представлял ее в полете и сразу же успокаивался, пришла мне в голову, и я взял себя в руки; подобно пруду в лесах Мэна, отражающему вечернее, выметенное ветром небо, когда затихает водная дичь, а бобры еще дремлют в своих хатках. Дэфни была наделена безмятежностью, которой невольно проникались и другие.
– Однако вторая группа для швайнфуртской атаки… – Мэрике внезапно стал похож на сурового учителя, – напомню, что ее возглавляет наше крыло, – вторая группа осуществляет прорыв без истребителей прикрытия.
Мерроу с шумом пересел на другое место, вытащил носовой платок и вытер мокрое лицо. Все знали, как сильно он потеет, – сказывалась его привычка пересаливать еду. Вот и сейчас пот лился с него целыми пинтами.
– Боже! – воскликнул он так громко, что головы сидящих поблизости повернулись к нему. – Какая дьявольская жарища! – Воспользовавшись тем, что удивленный Мэрике умолк, Мерроу, гогоча, с какой-то дурацкой бодростью добавил: – А для следующего инструктажа нам уже уготовлено местечко почище любого холодильника!
Все, кто сидел вокруг и слышал Мерроу, рассмеялись. Ну и молодец старина Базз! Здорово он прокатывается насчет смерти!
Именно тогда в течение нескольких секунд казалось, что моя ненависть к Мерроу медленно и тяжело выходит из-под моего контроля, словно потерявшая управление и скользящая на крыло «летающая крепость». Я совсем перестал понимать, что говорил Мэрике, прикрыл рукой лоб и глаза, но, заметив, что пот ужаса и гнева, словно утренняя паутина, заблестел на моей ладони, подумал: совсем распустился. Не лучше ли пойти после инструктажа к доку Ренделлу, сказать ему, что я трушу и не могу лететь. При моем состоянии долго ли подвести остальных членов экипажа!
Но тут поднялся Шторми Питерс, бодрствовавший всю ночь, и заговорил о небе, а я продолжал думать о Ренделле, о том, как он грызет чубук трубки и прячет в глубине упрямых глаз огорчение, которое причиняли ему авиаторы; и, наверно, мне стало так его жаль, что ко мне отчасти вернулось мужество, – то, что мы называем мужеством.
– …слоисто-кучевые облака от шести до восьми баллов, на высоте от двух тысяч пятисот до трех тысяч футов, с вершинами до пяти тысяч, полностью рассеиваются сразу же после английского побережья; высококучевые облака три-пять баллов на высоте двенадцать-тринадцать тысяч…
Я почти наслаждался этой частью инструктажа, мысленно представляя фантастическую картину неба, о котором так сухо говорил Шторми, – наслаждался до тех пор, пока что-то в Питерсе не напомнило мне Кида Линча, еще одного моего лучшего друга, теперь мертвого, мертвого, как тот труп на берегу в Пеймонессете, который я никогда не смогу забыть. Только этого и не хватало – думать о Киде. Вот у кого был настоящий, но с большими странностями ум. Малыш растрчивал все ценное, что имел, – это его грубое шутовство по радио, – а может, таким он был всю свою жизнь, щедро раздаривая все, чем наделила его природа! Но какая польза от этого «может»? Мир, этот проклятый шар, на котором мы живем, размозжил ему череп и покончил с ним.
Потом перед нами выступал наш обгоревший на солнце друг Мерчент – мы прозвали его «Пустячок» (а как же еще?), и рассказал, какой зенитный огонь возможен в районах цели, а в общем, порол, по обыкновению, чушь («…интенсивность огня ожидается от пустячной до средней в Бингене, Гасселте и Маастрихте, умеренной в Антверпене, пустячной в Диесте…») – ему приходилось твердить всю эту заплесневелую чепуху, которую никто никогда не принимал всерьез, чтобы сказать: друзья мои, зенитный огонь – всего лишь средство устрашения.
Стрелки-сержанты направились в оружейные мастерские, бомбардиры, навигаторы и радисты собрались отдельными группами для специального инструктажа, а представитель диспетчерской службы в лице отвратительной персоны майора Фейна, выглядевшего так, будто его только что окунули в котел химической чистки, сообщил нам порядок выруливания, и мы узнали, что наш самолет должен возглавить второе звено головной эскадрильи ведущей группы второго авиакрыла, следующего на Швайнфурт. Без истребителей прикрытия. В переводе на нормальный язык это означало, что рейд окажется абсолютно безнадежной затеей. Какая возмутительная нелепость!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122
 https://sdvk.ru/Firmi/Vitra/Vitra_Form_300/ 

 Альма Керамика Ilana