https://www.dushevoi.ru/products/akrilovye_vanny/180x80/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


— Ну да, он сказал, что с тобой договорился. И что ты не возражаешь.
— Я дала ему телефон и только. О том, что он тебя пригласил, он мне не сказал.
Наташка, впрочем, не была сердита или возбуждена, и писатель успокоился.
— Надул, значит, меня советский селебрити. Вот жулик…
Как раз в этот момент советский посланец прибыл, подталкивая перед собой четверых гостей.
— Эдик, дорогой! — Большой Ефименков, в большом синем флюоресцентном костюме с плечами, в синей рубашке и красном галстуке, похудевший и неожиданно свежо выглядящий, разгребши свою команду, руками захватил писателя и, сминая пластиковые плечи лимоновской куртки, обнял его. Затем отстранил его на расстояние вытянутых рук и, держа за предплечья, проникновенным шепотом, бывшим в моде в хрущевскую эпоху мирового детанта, проговорил: — Очень рад тебя видеть, Эдик, старичок. Очень…
Писатель знал, что говорит Ефименков искренне, что он действительно рад Лимонова видеть. Однако неискушенный зритель мог бы подумать, что Ефименков — фальшивый лжец. Потому что аффектированная манера преувеличенных эмоций вышла в мире из моды. В наши дни следует быть «кул» — смертельно спокойным. И, расставаясь навеки, следует ограничиться коротким «пока!»
— Познакомьтесь… Эдик Лимонов… Писатель… — Ефименков вытолкал писателя к приведенной им компании.
— Наши актеры… Виктор Каратаев… Жанна… Анечка…
У Виктора курносый нос картошкой. Судя по тому, что Ефименков отрекомендовал его полностью, — имя, фамилия, — он, очевидно, главный актер труппы. Жанна — женский смокинг, бабочка, худое некрасивое лицо наездницы. Писатель поискал в ее руке кнут. Наверняка все на свете читала… Анечка — красивая и рослая девочка с темными глазами.
— Наташа… — представил подругу писатель. Осторожно представил, уже зная, какое это трудное дело — церемония представления Наташки, он ограничился именем. Однажды он представил ее как «моя герл-френд», и она устроила ему скандал: «Я, значит, при тебе состою, да? Это что, должность такая, герл-френд Лимонова?» — «Да я ничего не имел в виду плохого, дура! — рассердился он. — Напротив, хотел свою близость к тебе подчеркнуть…» «Я — сама по себе. Запомни это!» Он запомнил. Певицей он ее тоже не решился представить. Наташка стесняется того, что поет в кабаре. «Это как работать блядью!» — говорит она. «Вот сумасшедшая! Ты гордиться должна…» — пробует перевоспитать ее писатель.
— В комнате этого человека в Нью-Йорке на столе стоял портрет Кадафи, — с восторгом сообщил Ефименков. Актеры, представители самой отсталой интеллектуально свободной профессии, не совсем поняли, что это значит, если портрет Кадафи стоял в комнате этого человека в Нью-Йорке, но им стыдно не разделить восторг Ефименкова.
— О! А! — вежливо воскликнули актеры.
— Я не читал ваших книг, к сожалению, — признался самый наглый — Каратаев, и тем самым сразу же заслужил расположение писателя.
— Мы с ним жили в одном доме в Нью-Йорке… Эдик работал там… У мультимиллионера, — садясь и пригибая писателя на соседний стул, сообщил Ефименков.
Несоветский писатель все же уловил мгновенное колебание тренированного Ефименкова — сказать или не сказать, кем Лимонов работал в доме мультимиллионера. Решил не говорить. Советский писатель застыдился сообщить, что Эдик работал там слугой. Возможно, что сообщение о том, что Лимонов был слугой у мультимиллионера, бросило бы тень и на Ефименкова, который был следовательно приятелем слуги…
«Балда! — подумал писатель. — Сказывается все же советское сознание и воспитание. Не то сознание, которое пытаются привить советским детям буквари и конституция государства, а реальная действительность советского очень классового общества».
Наташка поднялась.
— Я извиняюсь… — начала она рассеянно и робко и вдруг громко засмеялась. — Мне нужно выйти со всеми. Начинается программа… Жили двенадца-аать разбойников! — пропела она и откашлялась.
В этот момент зазвучали вяло музыкальные инструменты, звякнуло несколько раз пиано, — оркестр настраивался. Приподняв одной рукой мухоморовскую юбку, Наташка ушла за кулисы.
— Говорят, ты написал книгу о Стивене? — хитро поглядел на меня Ефименков. И интимно наклонившись к моему уху, шепнул: — Не вздумай о нем ничего плохого печатать. Он тебе не простит — уберет и все! Он — очень могущественный человек.
— Уже поздно. Книга выходит в мае.
— Вычеркни все нехорошее о нем. Советую. Наймет людей и уберут тебя. Не играй с огнем… — Ефименков был серьезен.
Женя, ты путаешь бизнесмена Стивена Грэя с мафиози.
— Мадам Анжели приехала и просит вас пройти к ее столу, — объявил вошедший на террасу старший черный ворон.
Ефименков встал и, обращаясь к Каратаеву и Жанне, сказал:
— Идемте, я хочу представить вас Ольге. Она необыкновенная женщина.
Ефименков и двое актеров ушли.
— Я почему-то принял вас за мадам Анжели, — признался писатель Ольге, сидящей напротив.
— Если бы так, — грустно улыбнулась Энджи Дикинсон. — Тоже Ольга, но… Я подруга Анатолия.
Из фрагментарных сведений о кабаре, поступавших к писателю от Наташки, он знал, что Анатолий и его подруга родились во Франции от французских родителей, но что они куда более русские, чем, скажем, писатель. Они обожают советских знаменитостей, например…
— Жили двенадцать разбойников! — грянул хор.
Писатель поглядел в зал. Впереди стоял, этаким могучим дубом среди большей части низкорослых деревьев, бас в белой дуэльной рубашке и больших черных штанах, подымающихся ему чуть ли не под мышки. Красные руки баса были сложены на объемистом животе. Рядом с басом — женщина в вышитом сарафане и остроконечном усыпанном фальшивыми камнями кокошнике. Слева от баса стоял в золотой, как Наташкина кофта, косоворотке грузный старик. В рубашке с разводами — звезда кабаре, маленький, руки сложены у члена, глаза насмешливо направлены в пол — семидесятилетний цыган Саша Гордиевич. За Сашей — поместилась башней — Наташка. Польская и русская цыганки и еще десятка полтора неизвестных писателю исполнителей, ярко одетых, заученно гремели: «Мно-ооого разбойнички проооо-лили крови честных христиаааан!» Наташка кривлялась и корчила рожи.
Анечка-актриса глядела на писателя темными красивыми глазами. С большим любопытством. Писатель знал, что в Россию попадает какое-то количество его книг. Что на черном рынке за его первый роман «Это я — Эдичка» — дают два тома «Архипелага ГУЛАГ». Что в России жизнь писателя уже слепили в легенду, как дети лепят из снега снежную бабу, что существует уродливое чучело — Лимонов. На его ежедневной жизни существование легендарного уродца никак не отражается…
— Я представляла вас иначе, — прошептала Анечка.
— Вот как? Каким же?
— Старше… И неприятнее…
Неприятнее. Она не первая говорит ему об этом. Оказывается, его часто представляют неприятным, старым и отрицательным. А ему всегда казалось, что он создал необыкновенно положительного и симпатичного героя — самого себя. Парадокс…
— Простите, — черномогильный официант сложился вдвое и сообщил в ухо писателю. — Месье Ефименков просит вас пройти к его столу…
— Ну и церемонии, — подумал писатель и пошел за могильщиком, выискивая глазами подружку. Кусок Наташкиной кофты мелькнул в толпе, уходящей со сцены.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71
 https://sdvk.ru/Firmi/River/River_Temza/ 

 Realonda Ceramica Hextangram