https://www.dushevoi.ru/products/aksessuari_dly_smesitelei_i_dusha/gigienicheskaya-leika/Grohe/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

А если человек превращает
свою жизнь в нечто, что он расценивает как бессмысленное и злое, то повинна
в этом не жизнь сама по себе, а прежде всего он сам, превративший благо в
зло.
Источник такого превращения Толстой видит в исполненной всякой неправды
отъединенности индивидуальной жизни от жизни народа, шире - человечества.
Причина этой отъединенности видится писателю в отпадении от общего процесса
"добывания", то есть постоянного воспроизведения этой жизни, каковое, по его
убеждению, есть и призвание и долг каждого человека: деятельное выражение
благодарности за тот дар, что он получил. Воспроизводя жизнь свою в суровом
и нелегком труде, который "труден" точно так же, как трудно любое участие в
реальном процессе, любое опосредствование действительного течения жизни,
человек учится "изнутри" постигать осмысленность жизни, ее ритмичность, ее
законосообразность, ее необходимость, включая и необходимость индивидуальной
человеческой кончины.
Именно конечность человека обусловливает непреложность нравственных
законов, которым он должен подчиняться. Представление об осмысленности жизни
дается человеку как награда за серьезное к ней отношение. Человек, всерьез
стремящийся воздать своей жизни за то благо - бытие, которое он получил
вместе с нею, сам того не замечая, приходит к нерушимому убеждению в
осмысленности жизни. А это убеждение, в свою очередь, дает ему силы, чтобы
сносить все трудности, все тяготы повседневного существования, не впадая в
отчаяние и уныние,
Но это осмысленное отношение к жизни уже не предстает как нечто
"партикулярное": вот "я", а вот "жизнь", и у "меня" с "нею" хорошие
отношения. Жизнь потому и предстает для человека исполненной смысла, что
отношение к ней раскрывается для. него через отношения к окружающим его
людям, ко всем "другим". Осмысленность этого отношения выражается для
Толстого в формуле: "Не причиняй другим того, чего не хочешь, чтобы они
причинили тебе", или другое выражение того же самого: "Поступай по отношению
к другим так, как хочешь, чтобы они поступали по отношению к тебе".
Осмысленность эта, как видим, неотделима от той большой и суровой
ответственности, которая возлагается таким образом на человека. Она есть
воздаяние за праведность его отношения к другим людям. Гораздо легче тысячу
раз произнести приведенную этическую формулу, чем один раз всерьез поступить
в соответствии с нею, не считая при этом, что совершаешь подвиг
самопожертвования.
Точно так же, как, воспроизводя в повседневном труде свою "материальную
жизнь", человек бессознательно приходит к выводу о ее "осмысленности", так
же как и о неслучайности своего присутствия в мире, - он же, воспроизводя
вновь и вновь свои отношения с другими людьми, реализуя в своем общении с
другими моральные принципы, сколь бы сложным и трудным это подчас ни было,
приходит к убеждению в абсолютности нравственных принципов, а следовательно,
и в осмысленности жизни в целом. Приходит еще до того, как начинает
философствовать о смысле жизни. Словом, и здесь убеждение в том, что жизнь
имеет смысл, дается человеку как награда за осмысленную жизнь.
Однако и это еще не все. Живя среди людей, разделяя с ними нелегкий
труд по ежедневному, ежечасному, ежеминутному воссозданию этой жизни
(сохранение того, что было даровано как бытие), человек учится любить людей:
всем существом своим понимая не только "необходимость", "неизбежность"
другого человека, но и глубокую осмысленность, благодатность этого факта:
бытия другого человека. Опять-таки еще до того, как он начинает осознавать
это, человек - коль скоро он не отъединен от других искусственным,
ненормальным, аморальным образом - принимает свое отношение к "другому" (к
"другим") как внутреннее отношение своего собственного бытия: он не мыслит
своего бытия вне отношения к "другому" ("другим"). Он воспринимает себя не
как некую "безоконную монаду", самодовлеющий "атом", нечто "уникальное"
настолько, что вообще исключается его соизмеримость с чем бы то ни было
другим, от него отличным, а, наоборот, как открытость "другому" ("всем
остальным").
Здесь обнаруживается неделимость жизни (бытия) как дара, который дается
всем людям вместе, хотя каждый из них несет за него совершенно
индивидуальную, то есть ни с кем не разделяемую, ответственность. Только
"незамкнутый" человек, открытый "другому" ("другим"), способен воистину
оценить и сохранить этот дар, раскрыв и утвердив его высокий смысл, тогда
как человек "закрытый" начинает с искажения смысла, дарованного ему, а
потому и приходит к выводу о бессмысленности жизни. Замкнувшись в своей
индивидуальности, он воспринимает смерть с безграничным, невыразимым ужасом.
Наоборот: для того, кто "открыт" другому (другим) в своем самом
сокровенном, кто не мыслит себя без другого, кто еще с раннего детства
привык мыслить себя "вместе" с другими, бессознательно принимая таким
образом бытие не как свою "личную собственность", но как нечто, дарованное
людям всем вместе, кто, следовательно, действительно любит других - в
истинно нравственном смысле, для того смерть перестает быть чем-то абсолютно
непереносимым, поражающим его неизлечимой болезнью. Постигнув через эту
любовь смысл жизни, он верно постигает и смысл смерти - и чем глубже он
постигает этот смысл, тем меньше трепещет перед нею. Смерть перестает мучить
его своей бессмысленностью.
Внутренне постигнув, что жизнь есть нечто неизмеримо более широкое и
глубокое, чем то, что он пере-живает, про-живает, из-живает в качестве
таковой, любящий человек всем своим существом чувствует: она не кончается с
его собственной кончиной. Те, кого он любит, остаются жить, а в них - и он
сам; и чем больше тех, кого он действительно любит, тем больше его - общей с
ними - жизни остается и после его смерти. Людей этого типа Толстой и
противопоставляет "своему кругу", видя в них черты, которые недоступны тем,
кто не способен "творить жизнь", "придавая ей смысл"'.
"В противуположность тому, что чем мы умнее, тем менее понимаем смысл
жизни и видим какую-то злую насмешку в том, что мы страдаем и умираем, пишет
Толстой, - эти люди живут, страдают и приближаются к смерти с спокойствием,
чаще же всего с радостью. В противуположность тому, что спокойная смерть,
смерть без ужаса и отчаяния, есть самое редкое исключение в нашем круге,
смерть неспокойная, непокорная и нерадостная есть самое редкое исключение
среди народа. И таких людей, лишенных всего того, что для нас с Соломоном
есть единственное благо жизни, и испытывающих при этом величайшее счастье, -
многое множество... И все они, бесконечно различные по своему нраву, уму,
образованию, положению, все одинаково и совершенно противуположно моему
неведению знали смысл жизни и смерти, спокойно трудились, переносили лишения
и страдания, жили и умирали, видя в этом не суету, а добро"'.
Пытаясь в одном слове выразить то, что одновременно и придает смысл
жизни, и составляет ее сокровенный смысл, Толстой произносил всегда одно и
то же:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 153 154 155 156 157 158 159 160 161 162 163 164
 https://sdvk.ru/Sanfayans/Unitazi/S_kosym_vypuskom/ 

 шахтинская плитка лен