душевые кабины россия германия 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Из детского ящика - 3

Вениамин Борисович Смехов
Супруговорот
Вырвалось сердце из спячки, вышло солнце на круг. Дениска Самохвалов женится на Катеньке Тумановской. Два года топтал дорогу через две улицы на третью, сменил диплом инженера-электрика на трудовую книжку в институте микроэлектроники, покоя не давал ни ногам, ни надеждам. Все плясало – день и вечер. Катя, шоколадница кондитерской фабрики имени Марата в тесном переулке между Пятницкой и Малой Ордынкой улицей, два года вязала белой шерсти узорное платье. Цепляясь за каждую петельку, отговаривала себя и Дениса: пустое дело свадьба, не судьба нам семейное бытье, не могу я сегодня в кино «Ударник», платье надо вязать. Смешная девочка инженера переуважала, хорошенькую головку русую затылком к Дениске клонила. Денис Самохвалов, современных фасонов страус, холодных столовских котлет и горячих джазов поглотитель, совсем потерялся в ухажерстве. Бледный, тощий, большеглазый, футбол забросил, к наукам остыл, вечера слуходробильной музыки бросил – чем Катюше угодить, не ведал. Названия цехов, имена кондитерских фабрик нарочно вызубрил, любимое место на земле – черногривую башку свою – под секиру парикмахера вздыхающего подставил… Ну вот он я, Катя, – гладок, тих и светел. Брось, Катя, вязание, подыми головку чудную, глазами глаза мои взвесь: судьба нам семейное бытье, нет радости мне без тебя, что за мука томиться в неведении? Любишь, а? Любишь? Молчит, руку ему погладит и молчит. Что ли времена петли перепутали, не в свой век, не в двадцатый, прищемила любовь Денисово сердце. Ну и черт с ним, с кино «Ударник», бросай узорное вязание, выход найден: в консерваторию пошли, в шестой ряд, подставляй, работница-шоколадница, золотые веснушки свои под святую россыпь композитора Чайковского. Только через год ежедневных прогулок далась Катя в губы поцеловать. Ну и фантастика. Сам на себя руками разведешь. Девчонок в институте, одних только незнакомых – товарный вагон, не считая старого прошедшего, спального вагона докатиной жизни. То-то и оно – докатился. Докатился. Бывалый проказник, мамин баловень, танцор-футболист, Денис Инженерович влюблен беззащитно, Денис Электронович стал гладок, тих и светел. Словно музыка, как выяснилось, Петра Ильича Чайковского. Два года бесшумной борьбы, упрямого толкания через две улицы на третью… а вот и сдалась Катерина Тумановская: пошли к маме, сделай мне предложение, Дениска. Вот и конец несовременной истории, женится Денис на Катеньке, а уж как цеплялась она за каждую петельку, два года головку хорошенькую прятала. Но платье узорное белой шерсти до того к лицу сероглазой невесте. Бог с тобой, бери меня, инженер Самохвалов, завязывай новенький узелок, да потуже.
Удивительное дело – свадьба. Счастливая новость – свадьба. В загсе чужие люди улыбнулись, перезнакомились, телефонами обменялись, и пожалуйста – одна семья. Перероднились, удвоились мамы, бабки, братья, сестры. Эка невидаль – свадьба. И в соседнем доме тоже. И в общежитии, в ближайшем кафе – веселье, белая фата. И во всех городах, на всей планете. Старая новость – свадьба. Гуляют и поют. До утра, до усталости, до новой жизни, которая стара как белый свет. Катя и Денис – муж и жена.
Веселое-тревожное закатилось за вчерашний день. Утро развезло гостей, остались в комнате молодые, за стеною – ни шороха, родичи Дениса культурно уехали в однодневный дом отдыха на субботу-воскресенье. Тишина в большой квартире Самохваловых. На двойной родительской кровати лежат она и Денис. Глаза в глаза. Покорно и грустно отвечает Катя его зловещему взгляду. Замерли холодные стены. Только водопроводные трубы звучат отдаленной жизнью – где-то соседи душ принимают, но это даже не на этом этаже.
– Катя, что это, Катя? – высказался неподвижными губами.
– Я тебя люблю, – ответила, не сводя с него глаз.
– Катя, это невозможно. Ты обманула меня.
– Дениска, я тебя люблю.
– Но ты мне ничего не говорила. Ты обязана была, – у него высохли губы, поэтому он остановился.
– Мне говорить-то чего было? А если ничего? Если только ты у меня один?
– А почему плачешь? Потому что врешь!
– Как?!
– Так! Я же не скрывал, каким я был до тебя, я тебе все раскрыл про себя.
– Разве все?
– Ну, не все, ладно. Но я правду, только правду!
– И я – правду. А у меня другого нет ничего. Я люблю тебя.
Денис перекатился с локтей на спину и туго запер глаза. Катя робко потянулась к его волосам – снять эту боль. Она уже не плакала, но громко дышала. Так же часто гладила, и словно это ее рука вздыхала по голове обиженного мальчика.
Плохо ему, под ее нежной ладонью хорошо, но очень плохо ему. И близкое воспоминание страхом обожгло душу. Стряхнул головой ее ласки, к черту нежности.
– Дениска, я люблю тебя.
– Дрянь, дрянь! – он выскочил вон из спальни, вдалеке уронил неизвестные Кате предметы, шумел водой и телом, иногда слышалось его мычание, прозвякало ремнем на брюках, цокнули каблуки ботинок, хлопнула дверь.
Катя пролежала не двигаясь, может быть, час. Потом закрыла глаза, и еще прошел час. Потом она спала, спала, пока снова не хлопнула дверь. Денис вошел в комнату, резко придвинул стул ближе к кровати, сел и вызывающе уставился на жену. На нем розовая сорочка с кружевами, без галстука. И брюки те же, что на свадьбе – от дорогого серого костюма в клетку. Катя успокоенно любовалась этим человеком. Мешки у него под глазами оттого, что не спал. Красная обводка белков оттого, что плакал. Кулаки на коленях, а что с пальцами? Штукатурка на пальцах, ясно: в стенку колотился этот человек. Сидит и ждет, требовательно выкатил на молодую жену прокурорский карий глаз. А Катя такая румяная, что и веснушек не видно. Ей бы скрыть, что блаженствовала тихим сном, пока этот человек бегал из-за нее плакать да вдобавок стены кулаками трамбовал. Она лежит и любуется, словно жена заботливым мужем, который дал ей отоспаться, а сам вот по хозяйству сгонял туда-сюда.
– Вот что я скажу тебе, Екатерина Сергеевна. Вчерашний день, пусть он такой и останется, как был. Но завтрашнего и сегодняшнего дня у нас с тобой не будет, не надо на меня так смотреть! – прикрикнул на нее, и она похолодела, веснушки брызнули на белых щеках. – Не выйдет, я сказал. До тех пор, пока вся правда твоей жизни не станет мне известна. Другого слова у меня к тебе нет.
– Я только тебя прошу, Дениска, миленький, не волнуйся, не дыши так часто, уж очень страшно. – Снова плачет, руку – к губам, кусает пальцы, а слез все больше, больно глядеть в глаза мужу. – Боюсь я, миленький, боюсь я за тебя.
– А за себя не боишься? – и он скрипнул зубами, нижними вперед, верхними назад. – Давайте, Екатерина Сергеевна, глазки быстро вытирайте и… так сказать, выкладывайте. Москва слезам не верит.
Он бы и похлеще выразился, да пощадил ее малообразованность.
– А твоя Москва сама чего плакала, а? Чего она вся в красных глазах прибежала, а? А руки в штукатурке – это она слезам не верит, миленький мой?!
– Не твое дело, собственно говоря! И штукатурка не твоя…
– Нет, моя, моя! Не надо перебивать, Денис Андреич! Раз уж взялся по батюшке величать, то и давай по-культурному, без перебивок. Я, пожалуйста, я скажу. Только мне минутки две надо, в порядок себя привести. Все-таки муж – инженер, с утра чуть не при галстуке, а я что тебе – лежебока? И вообще, даже на суде разрешается в туалет ходить! – и она мигом выскочила, сверкнув по глазам судьи лезвием белого тела.
Дальше они сидели в гостиной за чистым столом под красивым портретом покойного дедушки. Дедушка глядел высоко вперед, с орденом Красного Знамени на груди, в командирской папахе, и никакого отношения к происходящему не имел.
– Слушаю, что ж вы молчите, Екатерина Сергеевна?
– А вот и Сергеевна, Сергеевна я! Папа у меня Сергеем был, пока маму в день моего рождения не оставил. Теперь сама не знаю, кто он такой, может, уже Андрей или там Алексей какой-нибудь! – неизвестно почему задиралась вчерашняя невеста.
Еще помолчала Катя, а Денис упрямо рассматривал ее побледневшие губы.
– И что же мне говорить, честное слово, не знаю. Никакой неправды я тебе ни разу не сказала, а ты еще что-то требуешь. Целый год просила – не женись на мне, разные совсем люди. Мне, миленький мой, ну ни секундочки не интересно, что у тебя было до знакомства – какие девушки, как по имени, блондинки они или еще что-нибудь у вас было. А тебе мало, что я тебя люблю. Ну ведь ты же хорошо знаешь про мою любовь, скажи, веришь ты мне?
– Допустим, верю. Я не про любовь ответа жду, сама знаешь.
– Вот какие разные мы. Ты не про любовь, а я про любовь. Мучение сплошное. Господи, как же хорошо было, когда я это платье вязала! Хоть бы не довязать мне его, и свадьбы не было такой! Чем я перед тобою провинилась, если совсем не виновата, а люблю тебя – прости, опять плакать получается, – ну чем же, чем? Тебе глупости знать очень хочется? Но это же глупости, детский сад, Дениска, миленький! Сам же двор мой наизусть изучил, мама на фабрике, я одна с детства. То этого послушаешь, то того – девчонки были безголовые. В школе скучно, хоть я училась очень даже хорошо. И мама рада была, один раз всего классная Надежда Николаевна вызвала в восьмом классе. И то я старосте по уху дала, весь класс за меня потом встал, чтобы он язык не распускал. Его наши мальчишки в девятом на следующий год не так избили, ничего. Здоровый, тут же к директору побежал, всех в техучилище перевели. Кроме Некрасова, этот сын завуча, сам голова.
Катя растерянно смолкла, обвела взглядом чужой дом, кресла, следы вчерашнего пира и задержалась на дедушке.
– У моего папы тоже с войны медаль была, даже две. Одна у мамы так и лежит. «За отвагу» называется. Даже за медалью не пришел, ни разу к нам не пришел. А мать-то все про него знает, до ниточки. На стройке, в Сибири, шофером он и пьет довольно порядочно…
– Зачем ты мне про школу описываешь, хорошее про тебя я, кажется, по сто раз слышал.
Денис протянул руку и с буфета достал апельсин. Ничего не получается, хотя волнение куда-то закатилось. Может быть, она действительно не понимает, что случилось этой ночью? А может, она просто непроходимая тупица, и он этого сгоряча не заметил. Впрочем, где же сгоряча, столько месяцев позади… и добился. Именно что докатился. Он достал еще апельсин, мрачно поставил перед Катей; чуть покраснел и протянул ей свой, очищенный, а тот взял себе.
– Спасибо, я не хочу. Наверное, надо завтрак сготовить? – Катя привстала.
– Не надо. Я тебя слушаю. Сиди здесь.
Она жалобно оглянулась на дверь кухни, проглотила слюну и вдруг прижалась через стол грудью к его руке. Ему сразу стало жарко, прекрасно, очень хорошо.
– Дениска, миленький, забудем все плохое. Оно не наше, его черти в землю закопали! Я люблю тебя, я хочу тебя, у нас будет так хорошо. Поцелуй меня, я соскучилась, я жена тебе, Дениска!
Он вырвал руку, в душе закипало.
– Все, хватит, я не маленький. Я сказал, так и будет, Катя.
– Спасибо, что по отчеству не назвал.
– А вот иронизируешь напрасно, смеяться потом будем, когда… Вчера – свадьба, а завтра – развод. Вот это комедия, вот это смешно.
– Ты что, спятил? Ты что, спятил? Ты что?
Денис вдарил ладонью по столу, так что на улице отозвалось. И, сжав зубы, заорал:
– Говори! Хватит ерундой заниматься! Говори!
– Хорошо, я скажу, я все скажу… Денис… Андреич… Я, когда кричат, хуже делаюсь, но я скажу, – зачастила, облизывая губы, испуганная Катя. – Что ты скажешь, то и я скажу. Ты скажи мне, и я сразу – что?
Денис глядел строго, по-судейски, в самые зрачки ее, и голос его был низок и совершенно сух какой-то прощальной сухостью.
– Катя, кто у тебя был передо мной? Когда это случилось, где? Говори, Катя.
– Это случилось… – она откинулась к спинке стула и глядела на него теперь его же взглядом, сухим и прощальным. – Это случилось четыре года назад, когда я поступила в часовой техникум, куда меня просила мама, а я не хотела, и когда я поступила, то это все и получилось, так как они завалили экзамены, а я не завалила, и вот они меня пристыдили, что я не хочу обмыть этот завал, потому что я москвичка, а они из города Липецка, хотя и там тоже люди, тогда я дала им десять рублей, и мы все были в поплавке «Чайка», куда я их повела, когда на них разозлилась, из-за этого сильно выпила, хотя не особо умела, потом танцы, потом я их провожала на вокзал, и тогда они дали десять рублей, а билетов в Липецк было не на что купить. И когда мы просидели в ресторане, то было нечего делать, и я их повезла, потому что мама поехала сестрой-хозяйкой на лето в детсад фабрики, и я им предоставила переночевать, хотя если бы я не разозлилась и не выпила, то я бы им не предоставила, потому что они очень были плохие, хотя я москвичка, а они из Липецка, и они все время этим Липецком меня попрекали. Вот и все.
Она упала русой головкой на руки и стала дышать всем телом, как будто пробежала две тысячи ступенек вверх без остановки. Водопроводная труба снова пропела далекую работу: где-то мыли руки, собираясь обедать.
– Как его зовут?
– Кого?
– Того, с кем ты была. И кто еще был из тех, кому ты предоставила, – его передернуло от слова, – свою жилплощадь?
1 2 3

 https://sdvk.ru/Smesiteli/Dlya_rakovini/nastenni/ 

 Impronta Marble Experience