https://www.dushevoi.ru/products/tumby-s-rakovinoy/s-zerkalom/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Сторона характера,
превалировавшая в начале его жизни, становится со временем единственной.
Так появляется наша Наталья Петровна - маркитанточка из рейтарского обоза.
Ныне в ней, кроме маркитантки, уже ничего не осталось, и надо быть,
простите, Феликс Александрович, таким вот непритязательным самцом, как вы,
чтобы увидеть в ней женщину...
ФЕЛИКС: Ну знаете!.. Ваш Павел Павлович не лучше!
ИВАН ДАВЫДОВИЧ: Нисколько не лучше! Я знаю, с чего он начинал, он
очень древний человек, но сейчас это просто гигантский вкусовой
пупырышек...
ФЕЛИКС: Недурно сказано!
ИВАН ДАВЫДОВИЧ: Благодарю вас... У меня вообще впечатление, Феликс
Александрович, что из всей нашей компании я вызываю у вас наименьшее
отвращение. Угадал?
Феликс неопределенно пожимает плечами.
ИВАН ДАВЫДОВИЧ: Благодарю еще раз. Именно поэтому я и решил
потолковать с вами без свидетелей. Чтобы не маячили рядом совсем уж
омерзительные рожи. Не стану притворяться: я холодный, равнодушный и
жестокий человек. Иначе и быть не может. Мне пять сотен лет! За такое
время волей-неволей освобождаешься от самых разнообразных химер: любовь,
дружба, честь. Мы все такие. Но в отличие от моих коллег по бессмертию я
имею идею. Для меня существует в этом мире нечто такое, что нельзя ни
сожрать, ни засунуть под зад, чтобы стало еще мягче. За свою жизнь я
сделал сто семь открытий и изобретений! Я выделил фосфор на пятьдесят лет
раньше Брандта, я открыл хроматографию на двадцать лет раньше цвета, я
разработал периодическую систему примерно в те же годы, что и Дмитрий
Иванович... По понятным причинам я вынужден сохранять все это в тайне,
иначе мое имя гремело бы в истории - гремело бы слишком, и это опасно. Всю
жизнь я занимался тем, что нынче назвали бы синтезированием эликсира. Я
хочу, чтобы его было вдосталь. Нет-нет, не из гуманных соображений! Меня
не интересуют судьбы человечества. У меня свои резоны. Простейший из них:
мне надо сидеть в подполье и шарахаться от каждого жандарма. Мне надоело
опережать время в своих открытиях. Мне надоело быть номером ноль! Я хочу
быть номером один. Но мне не на кого опереться. Есть только четыре
человека в мире, которым я мог бы довериться. Но они абсолютно бесполезны
для меня. А мне нужен помощник! Мне нужен интеллигентный собеседник,
способный ценить красоту мысли, а не только красоту бабы или пирожка с
капустой. Таким помощником можете стать вы. По сути, Курдюков оказал мне
услугу: он поставил вас передо мной. Я же вижу - вы человек идеи. Так
подумайте: попадется ли вам идея, еще более достойная, чем моя!
ФЕЛИКС: Я ничего не понимаю в химии.
ИВАН ДАВЫДОВИЧ: В химии понимаю я! Мне не нужен человек, который
понимает в химии. Мне нужен человек, который понимает в идеях! Я устал
быть один! Мне нужен собеседник, мне нужен оппонент. Соглашайтесь, Феликс
Александрович! До сих пор бессмертных творил фатум. С вашей помощью их
начну творить я. Соглашайтесь!
ФЕЛИКС (задумчиво): Н-да-а-а...
ИВАН ДАВЫДОВИЧ: Вас смущает плата? Это пустяки. Нигде не сказано, что
вы обязаны убирать его собственными руками. Я помогу вам. Я обойдусь даже
совсем без вас.
ФЕЛИКС: И всунете меня в сапоги убитого?
ИВАН ДАВЫДОВИЧ: Вздор, вздор, Феликс Александрович! Детский лепет, а
вы же взрослый человек... Константин Курдюков прожил семьсот лет! И все
это время он только и делал, что жрал, пил, грабил, портил малолетних и
убивал. Он прожил шестьсот пятьдесят лишних лет! А вы разводите антимонии
вокруг его сапог! Кстати, и не его это сапоги - он сам влез в них, когда
они были еще теплые... Послушайте, я был о вас лучшего мнения! Вам
предлагают грандиознейшую цель, а вы думаете о чем?
ФЕЛИКС: Ни вы, ни я не имеем права решать, кому жить, а кому умереть.
ИВАН ДАВЫДОВИЧ: Ах, как с вами трудно! Гораздо труднее, чем я ожидал!
Чего вы добиваетесь тогда? Ведь пойдете под нож!
ФЕЛИКС: Да не пойду я под нож!
ИВАН ДАВЫДОВИЧ: Пойдете под нож, как баран! А это ничтожество, эта
тварь дрожащая, коей шестьсот лет как пора уже сгнить дотла, еще лет
шестьсот будет порхать без малейшей пользы для чего бы то ни было! А я-то
вообразил, что у вас действительно есть принципы. Ведь вы же писатель! Вам
же представляется возможность, какой не было ни у кого! Переварить в душе
своей многовековой личный опыт, одарить человечество многовековой
мудростью... Вы подумайте, сколько книг у вас впереди, Феликс
Александрович! И каких книг - невиданных, небывалых! Да... а я-то думал,
что вы действительно готовы сделать что-то для человечества... Эх вы,
мотыльки, эфемеры!
Иван Давыдович поднимается и выходит, и сейчас же в спальне
объявляется Клетчатый.
КЛЕТЧАТЫЙ: Прошу прощения... Телефончик...
Он быстро и ловко отключает телефонный аппарат и несет к двери.
Оставшись один, Феликс бормочет:
- Ничего... Тут главное - нервы. Ни черта они мне не сделают...

У двери в спальню Курдюков уламывает Клетчатого.
КУРДЮКОВ: Убежит, я вам говорю! Обязательно удерет! Вы же его не
знаете!
КЛЕТЧАТЫЙ: Куда удерет? Седьмой этаж, сударь...
КУРДЮКОВ: Придумает что-нибудь! Дайте я сам посмотрю.
КЛЕТЧАТЫЙ: Нечего вам там смотреть, все уже осмотрено...
КУРДЮКОВ (страстно, показывая растопыренные ладони): Чем? Чем я его
шлепну? А если даже и шлепну - что здесь плохого?
КЛЕТЧАТЫЙ: Плохого здесь, может быть, ничего и нет, но с другой
стороны, приказ есть приказ... (Он быстро и профессионально обшаривает
Курдюкова). Ладно уж, идите, господин Басаврюк...
Курдюков на цыпочках входит в спальню и плотно закрывает за собой
дверь.
Феликс встречает его угрюмым взглядом, но Курдюкова это нисколько не
смущает. Он подскакивает к тахте и наклоняется к самому уху Феликса.
КУРДЮКОВ: Значит делаем так. Я беру на себя ротмистра. От тебя
требуется только одно: держи магистра за руки, да покрепче. Остальное -
мое дело.
Феликс отодвигает его растопыренной ладонью.
КУРДЮКОВ: Ну что уставился? Надо нам из это дерьма выбираться или не
надо? Чего хорошего, если тебя или меня шлепнут? Ты, может думаешь, что о
тебе кто-нибудь позаботиться? Чего тебе тут магистр наплел? Наобещал
небось с три короба! Больше заботиться некому! Дурак, нам только бы
вырваться отсюда, а потом дернем кто-куда... Неужели у тебя места не
найдется, куда можно нырнуть и отсидеться?
ФЕЛИКС: Значит, я хватаю магистра?
КУРДЮКОВ: Ну?
ФЕЛИКС: А ты, знаешь, хватаешь ротмистра?
КУРДЮКОВ: Ну! Остальные - они ничего не стоят!
ФЕЛИКС: Пошел вон!
КУРДЮКОВ: Дурак! Не веришь мне? Ну ты мне только пообещай: когда я
ротмистра схвачу, попридержи Иван Давыдовича!
ФЕЛИКС: Вон пошел, я тебе говорю!
КУРДЮКОВ (рычит как собака): О себе подумай, Снегирев! Еще раз тебе
говорю! О себе подумай!
Едва он скрывается в спальню является Наташа и тоже плотно закрывает
за собой дверь. Она подходит к тахте, садится рядом с Феликсом и
озирается.
НАТАША: Господи, как давно я здесь не была! А где же секретер? У тебя
же тут секретер стоял...
ФЕЛИКС: Дочери отдал. Почему это тебя волнует?
НАТАША: А что это ты такой колючий? Я ведь тебе ничего плохого не
сделала. Ты ведь сам в эту историю въехал... Фу ты, какое злое лицо! Вчера
ты на меня не так смотрел... Страшно?
ФЕЛИКС: А чего мне бояться?
НАТАША: Ну как сказать... Пока Курдюков жив...
ФЕЛИКС: Да не посмеете вы.
НАТАША: Сегодня не посмеем, а завтра...
ФЕЛИКС: И завтра не посмеете. Неужели никто из вас до сих пор не
сообразил, что вам же хуже будет?
НАТАША: Слушай. Ты не понимаешь. Они совсем без ума от страха. Они
сейчас от страха на все готовы, вот что тебе надо понять. Я вижу, ты
что-то там задумал. Не зарывайся? никому не верь, ни единому слову. И
спиной ни к кому не поворачивайся - охнуть не успеешь! Я видела, как это
делается...
ФЕЛИКС: Что это ты вдруг меня опять полюбила?
НАТАША: Сама не знаю. Я тебя сегодня словно впервые увидела. Я же
думала: ну, мужичишка, на два вечерка сгодится... А ты вон какой у меня
оказался! (Она придвигается к нему, прижимается, гладит по лицу).
Мужчина... Ну обними меня! Ну что ты сидишь, как чужой? Ну это же я...
Вспомни, как ты говорил: фея, ведьма прекрасная... Ну! Я ведь проститься
хочу. Я не знаю, что будет через час...
Феликс с усилием освобождается от ее рук и встает.
ФЕЛИКС: Да что ты меня хоронишь? Перестань! Вот нашла время и место!
НАТАША: Ну почему? Почему? Это же я, вспомни меня... Трупик мой
любимый, желанный!
ФЕЛИКС: Слушай, тебе же пятьсот лет! Побойся бога, старая женщина! Да
мне теперь и подумать страшно!
Она останавливается, будто он ударил ее кнутом.
НАТАША: Болван. Труп вонючий. Евнух.
ФЕЛИКС (спохватившись): Господи, ну извини... Что это я, в самом
деле... Но и так же тоже нельзя.
НАТАША: Дрянь. Идиот. Ты что - вообразил, что магистр за тебя
заступится? Да ему одно только и нужно - баки тебе забить, чтобы ты завтра
по милициям не побежал, чтобы время у нас оставалось решить, как мы тебя
будем кончать! Что он тебе наобещал? Какие золотые башни? Дурак ты
стоеросовый, кастрат неживой! Тьфу!
В спальню заглядывает Павел Павлович. В руке у него бутерброд, он с
аппетитом прожевывает лакомый кусочек.
ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ: Деточка, десять минут истекли! Я полагаю, вы уже
закончили?
НАТАША (злобно): И не начали даже!
И она стремительно выходит вон мимо посторонившегося Павла Павловича.
ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ: Ай-яй-яй-яй-яй! Вы ее, кажется, обидели. Напрасно,
напрасно. (Садится, откусывает бутерброд.) Весьма опрометчиво. Могли бы
заметить: у нас ко всем этим тонкостям, к нюансам относятся очень
болезненно! Обратили внимание, как Басаврюк попытался подставить маркизу
вместо себя? Дескать, это она все наши секреты вам по женской слабости
рассказала? Ход простейший, но очень, очень эффективный! Могло бы и
пройти... Вполне могло бы! А что в основе? Маленькое недоразумение,
случившееся лет этак семьдесят назад. Или сто, точно не помню. Отказала
ему маркиза. Никому никогда не отказывала, а ему отказала... Чувствуете?
Вы не поверите, а вот сто лет прошло, и еще сто пройдет, а забыто не
будет! А в общем-то, мы все друг друга не слишком-то долюбливаем. Это
магистр наш, Иван Давыдович, высоко о себе мнит, а на самом деле -
обыкновенный графоман от науки. Я же специально справки наводил у него в
институте... Он там вечный предместкома. Вот вам и друг Менделеева! Диву
даюсь, что в нем этот ротмистр нашел!

Феликс садится на другой край тахты и исподлобья наблюдает за Павлом
Павловичем. А тот неторопливо извлекает из своего футляра очередную
серебристую трубочку, капает из нее на последний кусочек бутерброда и,
закативши глаза, отправляет кусочек в рот. Она наслаждается, причмокивает,
подсасывает, покачивает головой как бы в экстазе. Проглотивши, наконец, он
продолжает:
- Вот чего вы, смертные, понять не в состоянии - вкуса. Вкуса у вас
нет! Иногда я стою в зале ресторана, наблюдаю за вами и думаю: "Боже мой!
Да люди ли это? Мыслящие ли это существа? "Ведь вы же не едите, Феликс
Александрович! Вы же просто в рот куски кладете! Это же у вас какой-то
механический процесс, словно грубый грязный кочегар огромной лопатой
швыряет в топку базарный уголь. Ужасающее зрелище, уверяю вас. Вот, между
прочим, один аспект нашего бессмертия, который вас, конечно, на ум не
приходит. Наше бессмертие - это бессмертие олимпийцев, упивающихся
нектаром, это бессмертие пирующих воинов Валгаллы! Этот эликсир - что-то
поразительное! Вы можете есть все, что угодно, кроме распоследней
тухлятины. Вы можете пить любые напитки, кроме отравленных ядов. Никаких
катаров, никаких гастритов, никаких заворотов кишок и прочих запоров... И
при всем при том ваша обонятельная и вкусовая система всегда в идеальном
состоянии. Какие безграничные возможности для наслаждения! Какое
необозримое поле для эксперимента! А вы ведь любите вкусненько поесть,
Феликс Александрович! Не умеете - да. Но любите! Так что нам с вами будет
хорошо.
1 2 3 4 5 6 7

 https://sdvk.ru/Chugunnie_vanni/brand-Roca/Continental/ 

 Bestile Stones Reliefs