— Пассажирский! — обрадовался Ратмир, заметив тускло светящиеся квадраты окон.
— Налим! — осторожно позвал Володька, вглядываясь в ночь, но никто не отозвался.
— Домой! — сказал Ратмир. — Погуляли и хватит.
— Где теперь наш дом? — с грустью спросил Володька. — Нет у нас никакого дома. И будет ли?
— Так не бывает, — задумчиво сказал Ратмир, глядя, как вагоны замедляют свой бег. — У каждого человека должен быть свой дом. Как же иначе?
— Хорошо бы, — покорно согласился Володька, хотя оптимизма приятеля совсем не разделял.
На станции Ратмир подошел к железнодорожнику с сундучком, наверное, машинисту, и сказал:
— Дяденька, вон там за сараем тетенька раненая лежит, бандиты ее…
— Что делается на белом свете! — покачал головой железнодорожник. Грабят в вагонах, режут людей на путях…
— Куда милиция смотрит, — притворно возмутился Грошев.
— У нас тут всего один милиционер, и тот язвой желудка мается, а ворья разного, как мошки, развелось… Давил бы их, мразь!
Ратмир посмотрел на Грошева, лицо его скривилось, как от зубной боли.
— Жрать нечего, вот и воруют, — пробормотал он.
— Ох, не скажи, парень! — возразил железнодорожник. — Честный человек пойдет работать, а воруют отбросы всякие… Вот вы вроде бы ребята хорошие, а чего ж за женщину не вступились?
— Они же бандиты! — сказал Володька. — Пырнет ножом — и загремишь прямо в рай…
— Вот почему и ворье расплодилось, что многие так же, как ты, рассуждают! Эх, да что говорить… — Он остановил мужчину в замасленном полушубке: — Сидоров, пошли сходим за рыбный склад — там, говорят, женщину ранили…
Когда они торопливо зашагали через пути, Ратмир повернулся к Володьке:
— Дураки мы с тобой, Володя, уши развесили… Налим наговорит! Наслушался я его воровской романтики под стук колес… Морду ему набить, что ли?
Степка Ненашев отыскал их на перроне. Ратмир был мрачен, из головы не шли слова железнодорожника: «Ворья разного, как мошки, развелось… Давил бы их, мразь!» Это и к нему, Ратмиру, относится. Поехал мать разыскивать, а постепенно стал и к воровству привыкать. Был он в Сергаче, заходил на эвакуационный пункт, там все бумаги перерыли, но фамилии Денисовых не встретилось. Сказали, вполне возможно, что эшелон проследовал дальше, на Урал. А Урал — он большой, как мать отыщешь, если неизвестно даже, в какой она области?..
— Приехали, — сказал Ратмир.
— Драпать надо отсюда, — пробормотал Степка, озираясь.
— Я говорю, баста, накатались мы, Степа! — продолжал Ратмир. — С тобой не только вором, но и бандитом скоро заделаешься.
— Это ты… кх-хы! — Налим сделал палец крючком. — На тот свет человека отправил!
— Мразь это, а не человек! — крикнул Ратмир. Глаза его зло заблестели. — Я таких бы, как фашистов, стрелял… Пачками!
— А я чего? — пошел на попятный Налим. — Он мог бы и по-хорошему золотишко взять… Сказал бы пару ласковых словечек — и тетенька сама ему узелочек отдала бы, а он финкой!
— Небось ты разжился? — покосился на него Ратмир. Он уже остыл. — Узелочек-то по-хорошему взял?
— Какие-то мужики прибежали, один за ноги, другой за руки и унесли родимую…
— Кто это? — испуганно прошептал Володька Грошев, глазами показывая на высокого парня в длинном пальто. — Тот самый?
Парень прошел мимо, даже не посмотрев в их сторону.
Володька проводил его настороженным взглядом.
— А ну как и тот… на этот поезд? — сказал он.
— Тебя первого порешит, — усмехнулся Ратмир. — Ты самый заметный… Один нос чего стоит!
— Нас трое, а он один, — озираясь вокруг, подбодрил Степка, однако в голосе его тоже чувствовалась тревога.
— Не трое нас, Степа, — сказал Ратмир. — А ты — один. — Повернулся и зашагал вдоль состава.
Ратмир сразу проснулся и чуть приоткрыл глаза. Сначала он ничего не увидел, кроме неширокой полоски света, пробивающегося под нижнее сиденье вагона. Что-то чуть слышно касалось его одежды. Скосив глаза, он увидел руку с растопыренными пальцами. На одном пальце блестел желтый перстень. На тыльной стороне запястья наколка: синий якорь и две извилистые линии над ним. Они, по-видимому, должны символизировать волны моря. Рука, извиваясь змеей, поползла по его одежде. Вот пальцы дотронулись до кармана брюк, потом скользнули выше и коснулись груди. На миг исчезнув из поля зрения, рука снова появилась у другого кармана, задержалась на мгновение, тщательно ощупывая кисет и зажигалку, затем снова исчезла.
Немного погодя послышался шепот:
— Голенький… Нет и у этого дуры.
Другой голос, чуть громче:
— Хоть одного бы запомнил, Рыба!
— Мы же не на солнечном пляже эту деву разделывали, — оправдывался Рыба. — Темно, и потом, тот, с пушкой, как с неба свалился…
— Может, с другим поездом отвалили?
— Крутились возле этого, а в какой вагон сунулись, я не заметил.
— Четыре вагона прошел — одна мелкота по углам… А их, говоришь, было трое?
— Одного бы я узнал по голосу, — заявил Рыба. Он клянчил у нас барыш. Из мелких воришек.
Ратмир почувствовал, как его крепко ухватили за ногу и сильно дернули.
— Ваш билет, гражданин? — в ухо прорычал кто-то.
Ратмир дернулся под сиденьем, будто хотел ускользнуть, но рука держала крепко.
— Дяденька ревизор, я к тетке в Кунгур еду, — плачущим голосом запричитал Ратмир. А билет у меня вместе с мешком жулики в Ярославле сперли…
— Нет, — помедлив, сказал Рыба.
— В следующий раз, лапоть, пасть не разевай, — насмешливо посоветовал «дяденька ревизор» и отпустил ногу.
Бандиты ушли, а Ратмир с удовлетворением подумал, как правильно он сделал, что принял все меры предосторожности: ребят рассовал по разным вагонам, велел Степке рот не раскрывать, а если кто заговорит с ним, то притворяться простуженным и хрипеть…
Ратмир не сомневался, что бандиты попытаются их разыскать. Не сомневался и в том, что Налим прикарманил золотишко. Не такой он человек, чтобы уйти пустым. Наверняка обшарил все карманы бандита. Главным был тот, которого Ратмир убил, Рыба — его помощник. Значит, и добыча была у главного.
Пассажирский врубался в морозную ночь, выстилая перед собой неширокую желтую дорожку. Шпалы занесло поземкой. Где поблескивали рельсы, снег почернел от мазута.
Волоча за собой длинный, пронизанный искрами дымный хвост и натужно урча, вспотевший локомотив тяжело преодолевал крутой подъем. На востоке темная синь ночного неба перемешалась с зеленоватой полосой занимающегося рассвета. Неярко вспыхивали зарницы, гася одну за другой бледные звезды.
На смену темной ночи приходило позднее морозное утро.
ГЛАВА 12
Ратмир один сидит за большим столом и, хлебая алюминиевой ложкой горячее варево, смотрит на тоненько сопящий самовар, белый и с медалями на груди. Медалей много, больших и маленьких. Не самовар, а настоящий гвардеец. Тетка Серафима моет в лохани у печки посуду. Слышно, как бренчат тарелки, хлюпает вода. Иногда раздается протяжный вздох. У горбуньи такая привычка: делая любую работу, вздыхать. А спроси, чего вздыхает, толком и не ответит.
Обедает Ратмир потому один, что нынче задержался на работе: меняли шпалы на двести шестом километре, а ремонтная дрезина пришла за ними в четыре часа. Опытные путейцы всегда берут с собой еду, а Ратмир не догадался. Правда, бригадир Филимонов угостил его краюхой хлеба и печеной картошкой. Посыпав ее серой солью, Ратмир с удовольствием закусил.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44