https://www.dushevoi.ru/products/dushevie_paneli/so-smesitelem/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

ещё и столовая в УПО, с её неизменным гороховым супом и жирной свининой.) Что касается дыма и огня, то кое-кто из вас кое-чего может, а вот с начальством обращаться умел только один Савицкий. Вы, когда власти на пожар приезжают, вертитесь вокруг них, как балерины, впечатление производите, доказывете, что очень умные и образованные, — и руководить тушением пожара некому; Савицкий же всегда находился не у штабного стола с его телефонами, а поодаль, чуть в дыму; приезжает начальство: «Где полковник?», а им: «Пожалуйста, пройдите, только, будьте любезны, поосторожнее, тут ножку вывихнуть можно и пальтишко испачкать». Иное начальство так и остаётся возле штабного стола, полагая, что от одного его вида пожар потухнет, а другое принципиально идёт за информацией к полковнику; а он берет под ручку, тянет поближе к дыму, информирует: «Это все чушь, пустяки, ничего особенного» — и переводит разговор на футбол. Послушает начальство про «Динамо», нанюхается дыму, накашляется всласть и радорадешенько подальше отойти. А Савицкий вдогонку: «А какой красавец гол был в самую девятку, видели?» — «Видел, видел, потом!» И начальство никому не мешало. А если очень упорный попадался, Савицкий, скажем, на пятый этаж водил — для удовлетворения любознательности… С юмором был человек! Помните, Гулин мансарду разнёс? Вылетел бы с боевой работы как из пушки, не будь у Савицкого чувства юмора. Дело было так. Уленшпигель зимой нашёл в подъезде щенка, принёс его в караул и уговорил Гулина поставить на довольствие. Дворняга выросла, Уленшпигель назвал её Полундрой и обучил всяким фокусам. И вот приезжает Савицкий на разбор тушения дачи, из глаз молнии, выстроил нас и только рот раскрыл, Полундра — «гав-гав-гав!». Это Уленшпигель моргнул, без команды Полундра никогда на построении не лаяла. Савицкий; «Пошла вон!», снова рот раскрыл, а Полундра — «гав-гав-гав!». И так до тех пор, пока полковник не сдался: махнул рукой, посмеялся вместе со всеми, погрозил Гулину пальцем и уехал.
В настоящий пожар, когда было не до шуток, терпеть не мог посторонних. Помню, тушили поздней осенью жилой дом, жильцов пришлось эвакуировать, все мокрые, злые, замёрзшие, и тут через оцепление просочился к штабу видный собой мужик, в дублёнке и лисьей шапке. Я баллон в КИПе менял, все видел. Мужик важный, с большим чувством собственного достоинства, привык к унижению. «Кто здесь главный?» — спрашивает. Ему кивают на Савицкого, который в это время внушает начальнику тыла за бездействующий гидрант, сам не на полковника похож, а на ночного сторожа: в старом брезентовом плаще, битой каске, весь в копоти, грязный. Ну, мужик видит, с кем имеет дело, и этак покровительственно: «Вы, что ли, здесь командуете?» — «Ну, я. Чего надо?» — «Здесь во дворе мой гараж, прошу принять меры…» А Савицкий: «Кто здесь из милиции?» Подскочил майор: «Слушаю, товарищ полковник!» — «Возьмите этого товарища, посадите в машину и отвезите за пять километров. Выполнять!»
Но из всего этого нельзя делать вывод, что Дед идеализировал своё время. Хотя и ворчал, что «у нас вооружение было, как при Петре, а у вас и пеногенераторы, автолестницы…», но именно новое вооружение он освоил лучше других: и очень жалел, что оно появилось так поздно, кода он был «уже на излёте». Да и к молодёжи Дед относился с симпатией, хотя посмеивался над ромбиками Высшей школы, где нас, по его мнению, пять лет учили, как сдувать друг у друга конспекты и пускать пыль в глаза; и ещё но мог нам простить того, что во внеслужебное время мы ходили в джинсах. «Виданное ли дело, — возмущался он, — за штаны платить столько, сколько за стиральную машину! За дерюгу, которой трёшка — красная цена!»
Но что совершенно повергало Деда в прострацию, так это сегодняшняя модная мебель. Если джинсами он только возмущался, то к мебели из трухи относился с нескрываемым презрением и пришёл в совершеннейший восторг, когда мода, совершив крутой виток, вновь неслыханно возвысила красное дерево: буфеты, кресла и столы, которые Дед когда-то покупал в комиссионных за бесценок и реставрировал, теперь стоили бешеных денег, и наша квартира была обставлена такой мебелью, какую только в музее и увидишь. А тумбочку XVIII века, которая обошлась Деду в десятку, Ольга и в самом деле утащила в музей.
Кстати говоря, в гарнизонный фольклор вошла и история о том, как Дед получил свою первую квартиру. Случился пожар в старом четырехэтажном доме; старые дома вообще горят хорошо — перегородки, перекрытия деревянные, на совесть просушенные, недаром разного рода умельцы, когда такой дом сносят ради нынешнего блочного, со всех сторон сбегаются за бросовым, никому не нужным деревом: скрипки из такого дерева делают! Но в тот пожар дерева никому нс досталось: взорвался газ, а лето стояло знойное, да ещё ветерок поддувал, и дом запылал, как факел. К счастью, пожар случился днём, жильцов в доме оказалось немного и их более или менее благополучно вывели-вынесли по сильно задымлённой внутренней лестнице. И лишь к одной женщине, которая взывала о помощи из окна третьего этажа, а этажи в доме были высоки, никак нельзя было пробиться изнутри; то есть, будь у пожарных в запасе пяток минут, обязательно бы пробились, но, судя по обстановке, такого запаса не имелось. Проще всего было бы спасти женщину по трехколенке, но как раз под ней люто горел второй этаж, пламя так и рвалось в окна.
Тогда Дед придумал такую штуку. Со стороны, где второй этаж уже протушили, он поставил трехколенку, поднялся на третий этаж и оказался метрах в семи от женщины. Теперь все зависело от того, удастся ли ему пройти по нелепому узкому карнизику, который опоясывал дом. Именно эта архитектурная красивость и была в основе Дедова плана. Продвигаясь шажок за шажком, он добрался до женщины и уговорил её спуститься на карнизик. Полдела сделано. Затем Дед поставил женщину лицом к стене, велел ни и коем случае не смотреть вниз, обнял её и, цепляясь ногтями за стену, стал легонько двигаться к лестнице — теперь уже не шажок за шажком, а сантиметр за сантиметром. Подвёл женщину к лестнице, спустил вниз, а потом посмотрели — ногти на пальцах Деда в крови, чуть не содраны.
Получил бы Дед, как обычно бывает в таких случаях, благодарность в личное дело и четвертную, если бы на пожаре не оказался прибывший в город на инспекцию генерал, начальник ГУПО. Пожаров генерал за свою жизнь видел тысячи, но этот случай произвёл на него впечатление, и он во всеуслышанье велел Савицкому готовить представление на старшего сержанта Нестерова к ордену. Услышав, Дед разочарованно вздохнул, генерал удивился и поинтересовался причиной. «Из-за одной буквы, товарищ генерал, — пояснил Дед. — Вот если бы вместо „н“ стояло „р“…» Генерал улыбнулся, ничего не пообещал, но уже на следующее утро Деда вызвали в исполком и вручили ордер на двухкомнатную квартиру. Тогда, в начале пятидесятых годов, такая награда расценивалась никак не ниже ордена…
В Большой Пожар Дед ничем особенным не отличился — если не считать того, что спас восемь человек. Однако на фоне того, что делали Лавров, Клевцов и остальные, дедовские восемь душ не очень запомнились. Правда, на его лицевом счёту имеется три десятка спасённых картин, но когда речь заходит о выставочном зале, Дед мрачнеет, и у него надолго портится настроение:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76
 https://sdvk.ru/Mebel_dlya_vannih_komnat/zerkala/ovalnye/ 

 Azuliber Mariola