Огромные пламенные буквы вспыхивают, не знаю откуда, и витают перед моими глазами; слова из только что прочитанной «Песни песней», буква за буквой: «Горька, как смерть, любовь. Жестока, как ад, ревность. Стрелы ее – стрелы огненные. Пламень божий».
И я сижу в эту ночь у раскрытого окна и вопрошаю у этой ночи тайн и загадок, прошу раскрыть мне тайну: «Неужели? Неужели?» Но она молчит, эта ночь тайн и загадок. Тайна остается для меня тайной. До завтра.
Завтра, – так обещала мне Бузя, – мы будем говорить… Только минула бы уж эта ночь. Только промчалась бы эта ночь.
Эта ночь… Эта ночь…
Четвертая часть
Суббота после швуэса
1
И был вечер, и было утро.
Прекрасное, свежее утро, какое бывает иногда в начале лета, между пасхой и швуэсом.
В это утро я проснулся первым в доме. День только рождался. Наш маленький сонный городок лишь начинал пробуждаться от сладкого сна. Ясное, теплое, ласкающее солнце готовилось выйти из своего шатра и пуститься своей великой небесной дорогой в этот ранний летний день, между пасхой и швуэсом. Легкий, прохладный, ночной ветерок еще носился по свету и еле-еле, словно крылом ангела, касался тихо просыпающейся земли.
Когда я проснулся, первой моей мыслью было: Бузя.
Снова Бузя?
Да, снова Бузя. Снова и опять Бузя. Все мои мысли настолько прикованы к Бузе, что мне не надоест говорить вам о ней еще и еще раз. Еще и еще раз передать вам ее биографию вкратце. Тот, кто слышал меня, вероятно простит. Кто еще не слышал, тому это нужно услышать: он должен знать, кто была Бузя.
2
У меня был брат Беня. Он утонул в реке. Он оставил сироту, по имени Бузя. Ее имя сокращенное: Эстер-Либа, Либузя, Бузя. И прекрасна она была, как Суламифь из «Песни песней». И мы росли вместе, как брат и сестра. И мы любили друг друга, как брат и сестра. Вот кто была Бузя.
Промчались годы. Я оставил свой дом против воли отца и матери. Я восстал против их заветов, не захотел идти по их стопам, пошел своей собственной дорогой, уехал учиться. Вот однажды перед пасхой получаю письмо от отца с поздравлением: Бузя стала невестой, в субботу после швуэса свадьба, и меня просят приехать домой. Я ответил поздравлением и примчался на пасху домой.
И я нашел Бузю выросшей и красивой, еще красивее, чем она была. И в памяти моей проснулась былая Бузя. Суламифь из «Песни песней». Буря разрослась у меня в груди, и гневный огонь запылал в моем сердце. Гнев – не на кого-нибудь, а на самого себя. На себя и на свои детские золотые глупые мечтания, ради которых я покинул отца и мать, восстал против их заветов и уехал учиться и таким образом проиграл свое счастье. Допустил, чтобы Бузя стала невестой, чьей-то – не моей!..
С раннего детства мне Бузя была мила и дорога – это верно, но, когда я приехал домой и увидел Бузю, я обнаружил, что я люблю Бузю.
Что я люблю ее той святой, пламенной, адской любовью, которая так прекрасно описана в «Песни песней»: «Сильна, как смерть, любовь, жестока, как ад, ревность. Стрелы ее – стрелы огненные. Пламень божий».
3
Я ошибся. Я не был первым в то утро. Моя мать поднялась раньше меня. Она уже одета. Она уже занята чаем, завтраком.
– Отец еще спит. Девочка тоже спит (так зовут у нас Бузю). Что ты будешь пить, Шимек?
Мне все равно. Что она мне даст, то и буду пить. Мать наливает мне чаю и подает мне его своими прекрасными белыми руками. Ни у кого нет таких красивых белых рук, как у моей матери. Она садится против меня и говорит со мной тихо, чтоб отец не услышал. Она говорит об отце. Он стареет, не молодеет. Стареет, слабеет и кашляет. Кашляет большей частью по утрам, когда просыпается. А иногда случается и ночью, проснется и прокашляет целую ночь, а иногда и днем. Она просит его зайти к врачу – он не хочет. Упрямец. Его упрямство ведь непереносимо! Упаси бог, она не жалуется на него. Так просто, пришлось к слову, она и сказала…
Так мать тихонько жалуется мне на отца. И о Бузе мать рассказывает мне тихим голосом, а глаза у нее сияют. Оаа наливает мне еще чаю и спрашивает меня, как мне понравилась Бузя. Правда ведь, выросла, слава богу, как деревце. Сохрани ее бог от дурного глаза. В субботу после швуэса свадьба, по воле божьей, в субботу после швуэса. Хорошая партия, удачный жених, приличная семья, почтенный, богатый дом. Дом – полная чаша…
– Однако, – продолжает мать свой рассказ, – сколько же, однако, пришлось ее уламывать, пока убедили дать согласие на смотрины. Теперь, слава богу, довольна! А переписка какая! Почти каждый день. (Лицо матери сияет. Глаза у матери блестят.) А чуть письмо запоздает – беда, да и только!.. Это теперь. Но раньше? Чуть душу из тела не вытянули, пока выжали из нее слово «да»… Бузя тоже порядочная упрямица. Такая уж семья. Коли заупрямится!.. Упаси бог, никого я не упрекаю. Но так уж, пришлось к слову…
4
«Кто это, глядящая, как заря? Прекрасная, как луна? Светлая, как солнце?»
Это вышла из своей комнаты Бузя.
Вглядываюсь в Бузю – я поклялся бы, она либо плакала, либо не спала эту ночь!
Моя мать права: как стройное деревце, выросла она… Как роза, расцвела она. Ее глаза, ее прекрасные голубые глаза из «Песни песней» в это утро подернуты нежною дымкой. И все лицо ее в это утро покрыто грустною тенью.
Бузя вся – тайна для меня. Скорбная тайна. Многое хотел бы я узнать. Почему Бузя не спала в эту ночь? Я хотел бы знать, кого она видела во сне: меня – милого гостя, которого она так долго ждала и который примчался так нежданно, или другого видела она во сне? Другого – того, кого отец и мать навязали ей против ее воли? Бузя – тайна для меня, скорбная тайна.
«Сад запертый – сестра моя, невеста, сад запертый, запечатанный источник…»
5
Бузя – тайна для меня. Скорбная тайна. Несколько раз за день меняется у нее настроение, как погода в летний облачный день: то тепло, то прохладно, то солнце выглянет из-за облаков, – и кругом все становится прекрасно. Но вот надвигается новая туча – и снова кругом все грустно и сумрачно.
Не проходит и дня, чтоб Бузя не получила письма от «кого-то». Не проходит и дня, чтобы не отвечала «кому-то».
Я знаю отлично, кто этот «кто-то», и я ее не спрашиваю. Я не говорю больше с Бузей о «нем». Я считаю, что «он» здесь лишний, навязанный. Но Бузя сама говорит о «нем». Не слишком ли много говорит она о «нем»? В те считанные минуты, когда мы остаемся с ней наедине, Бузя говорит мне о «нем» и хвалит его. Расхваливает его изо всех сил.
Не слишком ли много хвалит она его?
Она говорит мне:
– Хочешь знать, кто он? (Она опускает глаза.) Он благородный. О! очень благородный. Он славный. Но… (Она подымает глаза на меня и смеется.) Ему далеко до тебя… Где ему до тебя?…
Что хочет этим Бузя сказать? Она хочет меня задобрить? Или она подшучивает надо мной?
Нет, она не хочет меня задобрить, она не подшучивает надо мной. Она изливает свое сердце…
Это ясно, как дважды два.
После чая мать и Бузя ушли в кухню хлопотать о завтраке, а мы с отцом встали на молитву. Я быстро отделался. А отец, закутавшись в талес, еще стоял лицом к стене и хвалил бога своего. Вдруг вошла Бузя, одетая, с зонтиком в руке, и говорит мне:
– Пойдем.
– Куда?
– За город, погуляем немного. Чудесный день. Прекрасный день.
Отец поворачивает к ней голову, смотрит поверх своих серебряных очков. А Бузя натягивает перчатки на руки и говорит:
– Ненадолго, отец, ненадолго. Мы скоро придем домой.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11
И я сижу в эту ночь у раскрытого окна и вопрошаю у этой ночи тайн и загадок, прошу раскрыть мне тайну: «Неужели? Неужели?» Но она молчит, эта ночь тайн и загадок. Тайна остается для меня тайной. До завтра.
Завтра, – так обещала мне Бузя, – мы будем говорить… Только минула бы уж эта ночь. Только промчалась бы эта ночь.
Эта ночь… Эта ночь…
Четвертая часть
Суббота после швуэса
1
И был вечер, и было утро.
Прекрасное, свежее утро, какое бывает иногда в начале лета, между пасхой и швуэсом.
В это утро я проснулся первым в доме. День только рождался. Наш маленький сонный городок лишь начинал пробуждаться от сладкого сна. Ясное, теплое, ласкающее солнце готовилось выйти из своего шатра и пуститься своей великой небесной дорогой в этот ранний летний день, между пасхой и швуэсом. Легкий, прохладный, ночной ветерок еще носился по свету и еле-еле, словно крылом ангела, касался тихо просыпающейся земли.
Когда я проснулся, первой моей мыслью было: Бузя.
Снова Бузя?
Да, снова Бузя. Снова и опять Бузя. Все мои мысли настолько прикованы к Бузе, что мне не надоест говорить вам о ней еще и еще раз. Еще и еще раз передать вам ее биографию вкратце. Тот, кто слышал меня, вероятно простит. Кто еще не слышал, тому это нужно услышать: он должен знать, кто была Бузя.
2
У меня был брат Беня. Он утонул в реке. Он оставил сироту, по имени Бузя. Ее имя сокращенное: Эстер-Либа, Либузя, Бузя. И прекрасна она была, как Суламифь из «Песни песней». И мы росли вместе, как брат и сестра. И мы любили друг друга, как брат и сестра. Вот кто была Бузя.
Промчались годы. Я оставил свой дом против воли отца и матери. Я восстал против их заветов, не захотел идти по их стопам, пошел своей собственной дорогой, уехал учиться. Вот однажды перед пасхой получаю письмо от отца с поздравлением: Бузя стала невестой, в субботу после швуэса свадьба, и меня просят приехать домой. Я ответил поздравлением и примчался на пасху домой.
И я нашел Бузю выросшей и красивой, еще красивее, чем она была. И в памяти моей проснулась былая Бузя. Суламифь из «Песни песней». Буря разрослась у меня в груди, и гневный огонь запылал в моем сердце. Гнев – не на кого-нибудь, а на самого себя. На себя и на свои детские золотые глупые мечтания, ради которых я покинул отца и мать, восстал против их заветов и уехал учиться и таким образом проиграл свое счастье. Допустил, чтобы Бузя стала невестой, чьей-то – не моей!..
С раннего детства мне Бузя была мила и дорога – это верно, но, когда я приехал домой и увидел Бузю, я обнаружил, что я люблю Бузю.
Что я люблю ее той святой, пламенной, адской любовью, которая так прекрасно описана в «Песни песней»: «Сильна, как смерть, любовь, жестока, как ад, ревность. Стрелы ее – стрелы огненные. Пламень божий».
3
Я ошибся. Я не был первым в то утро. Моя мать поднялась раньше меня. Она уже одета. Она уже занята чаем, завтраком.
– Отец еще спит. Девочка тоже спит (так зовут у нас Бузю). Что ты будешь пить, Шимек?
Мне все равно. Что она мне даст, то и буду пить. Мать наливает мне чаю и подает мне его своими прекрасными белыми руками. Ни у кого нет таких красивых белых рук, как у моей матери. Она садится против меня и говорит со мной тихо, чтоб отец не услышал. Она говорит об отце. Он стареет, не молодеет. Стареет, слабеет и кашляет. Кашляет большей частью по утрам, когда просыпается. А иногда случается и ночью, проснется и прокашляет целую ночь, а иногда и днем. Она просит его зайти к врачу – он не хочет. Упрямец. Его упрямство ведь непереносимо! Упаси бог, она не жалуется на него. Так просто, пришлось к слову, она и сказала…
Так мать тихонько жалуется мне на отца. И о Бузе мать рассказывает мне тихим голосом, а глаза у нее сияют. Оаа наливает мне еще чаю и спрашивает меня, как мне понравилась Бузя. Правда ведь, выросла, слава богу, как деревце. Сохрани ее бог от дурного глаза. В субботу после швуэса свадьба, по воле божьей, в субботу после швуэса. Хорошая партия, удачный жених, приличная семья, почтенный, богатый дом. Дом – полная чаша…
– Однако, – продолжает мать свой рассказ, – сколько же, однако, пришлось ее уламывать, пока убедили дать согласие на смотрины. Теперь, слава богу, довольна! А переписка какая! Почти каждый день. (Лицо матери сияет. Глаза у матери блестят.) А чуть письмо запоздает – беда, да и только!.. Это теперь. Но раньше? Чуть душу из тела не вытянули, пока выжали из нее слово «да»… Бузя тоже порядочная упрямица. Такая уж семья. Коли заупрямится!.. Упаси бог, никого я не упрекаю. Но так уж, пришлось к слову…
4
«Кто это, глядящая, как заря? Прекрасная, как луна? Светлая, как солнце?»
Это вышла из своей комнаты Бузя.
Вглядываюсь в Бузю – я поклялся бы, она либо плакала, либо не спала эту ночь!
Моя мать права: как стройное деревце, выросла она… Как роза, расцвела она. Ее глаза, ее прекрасные голубые глаза из «Песни песней» в это утро подернуты нежною дымкой. И все лицо ее в это утро покрыто грустною тенью.
Бузя вся – тайна для меня. Скорбная тайна. Многое хотел бы я узнать. Почему Бузя не спала в эту ночь? Я хотел бы знать, кого она видела во сне: меня – милого гостя, которого она так долго ждала и который примчался так нежданно, или другого видела она во сне? Другого – того, кого отец и мать навязали ей против ее воли? Бузя – тайна для меня, скорбная тайна.
«Сад запертый – сестра моя, невеста, сад запертый, запечатанный источник…»
5
Бузя – тайна для меня. Скорбная тайна. Несколько раз за день меняется у нее настроение, как погода в летний облачный день: то тепло, то прохладно, то солнце выглянет из-за облаков, – и кругом все становится прекрасно. Но вот надвигается новая туча – и снова кругом все грустно и сумрачно.
Не проходит и дня, чтоб Бузя не получила письма от «кого-то». Не проходит и дня, чтобы не отвечала «кому-то».
Я знаю отлично, кто этот «кто-то», и я ее не спрашиваю. Я не говорю больше с Бузей о «нем». Я считаю, что «он» здесь лишний, навязанный. Но Бузя сама говорит о «нем». Не слишком ли много говорит она о «нем»? В те считанные минуты, когда мы остаемся с ней наедине, Бузя говорит мне о «нем» и хвалит его. Расхваливает его изо всех сил.
Не слишком ли много хвалит она его?
Она говорит мне:
– Хочешь знать, кто он? (Она опускает глаза.) Он благородный. О! очень благородный. Он славный. Но… (Она подымает глаза на меня и смеется.) Ему далеко до тебя… Где ему до тебя?…
Что хочет этим Бузя сказать? Она хочет меня задобрить? Или она подшучивает надо мной?
Нет, она не хочет меня задобрить, она не подшучивает надо мной. Она изливает свое сердце…
Это ясно, как дважды два.
После чая мать и Бузя ушли в кухню хлопотать о завтраке, а мы с отцом встали на молитву. Я быстро отделался. А отец, закутавшись в талес, еще стоял лицом к стене и хвалил бога своего. Вдруг вошла Бузя, одетая, с зонтиком в руке, и говорит мне:
– Пойдем.
– Куда?
– За город, погуляем немного. Чудесный день. Прекрасный день.
Отец поворачивает к ней голову, смотрит поверх своих серебряных очков. А Бузя натягивает перчатки на руки и говорит:
– Ненадолго, отец, ненадолго. Мы скоро придем домой.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11