Но, опять-таки, почему же мне не надеяться, что все будет хорошо?
– А? Что ты скажешь? - обращаюсь я к своей старухе. - Как тебе, Голда, нравится его план?
– Что я могу сказать? - отвечает она. - Я знаю, что Менахем-Мендл - не первый встречный, обманывать он тебя не станет. Он, упаси бог, не из портных и не из сапожников! У него очень порядочный отец, а дед был и вовсе святой жизни человек: день и ночь, уже будучи слепым, сидел над книгами. А бабушка Цейтл, да будет ей земля пухом, - тоже была женщина на из простых...
– Пошла болтать ни к селу ни к городу, - говорю я. - Тут о деле разговор, а она - со своей бабушкой Цейтл, которая пряники пекла да со своим дедом, у которого за рюмкой душа ушла в рай... Баба бабой остается! Недаром царь Соломон весь свет изъездил, и ни одной женщины с клепкой в голове не нашел...
Короче говоря, решено было составить компанию: я вношу деньги, Менахем-Мендл - сметку, а что бог даст, - пополам.
– Поверьте мне! - сказал Менахем-Мендл. - Я с вами, реб Тевье, рассчитаюсь, бог даст, честно, как самый добропорядочный человек, и вы, надеюсь, будете получать деньги, деньги и деньги!
– Аминь! - ответил я. - И вам того же. Из твоих бы уст да богу в уши! Однако непонятно мне одно: как коту Ваське речку переплыть? То есть, понимаешь... Я здесь, ты там... Деньги - ведь это, знаешь, материя деликатная... Уж ты не обижайся, я без задних мыслей. Помнишь, как у праотца Авраама[5] сказано: "Сеющий во слезах, с песнею пожнет..." То есть лучше наперед оговорить, нежели потом слезы проливать...
– Ах! - спохватился он. - Может быть, вы хотите расписку? Пожалуйста, с удовольствием!
– Погоди-ка, - сказал я. - Если подойти к этому делу с другой стороны, то ведь одно из двух: если ты захочешь меня зарезать, то чем уж тут расписка поможет? Как в талмуде сказано: "Не мышь ворует, а нора..." Платит-то не вексель, а человек. Ну, что ж поделаешь? Повис на одной ноге, - буду висеть на обеих!
– Поверьте мне! - опять сказал он. - Честным своим именем клянусь вам, реб Тевье. Да поможет мне бог! Обманывать вас, реб Тевье, я не собираюсь, боже меня сохрани! У меня в мыслях лишь одно: честно, честно и благородно делиться с вами поровну, доля в долю, вам половина, мне половина: мне сто - вам сто, мне двести - вам двести, мне триста - вам триста, мне четыреста - вам четыреста, мне тысяча - вам тысяча...
В общем, достал я свои сто рублей, трижды пересчитал, - руки у меня тряслись, - подозвал старуху свою в свидетели, еще раз объяснил Менахем-Мендлу, какие это кровные деньги, и отдал их ему, зашил в боковой карман, чтобы, упаси бог, в дороге не украли. Уговорились мы с ним, что не позднее будущей недели он напишет мне подробно обо всем, попрощались честь-честью, расцеловались сердечно, как полагается родственникам.
Уехал он, а меня, едва я остался один, стали одолевать всякого рода мысли, ну прямо сны наяву, - и все такие сладостные, что хотелось, чтобы они продолжались вечно, чтобы им конца не было. Представлялся мне большой дом в центре города, железом крытый, с сараями, чуланами, клетями и кладовыми, полными всякого добра. А хозяйка с ключами за поясом заглядывает во все углы: это моя жена Голда, но ее и узнать нельзя, право - совсем другое обличье! Богачиха, с двойным подбородком, с жемчугами на шее. Важничает и слуг ругает почем зря. Дети одеты по-праздничному, околачиваются без дела, палец о палец не ударяют. Двор кишмя кишит курами, гусями и утками. В доме у меня все сверкает, в печи огонь - готовится ужин, а самовар шипит, как злодей! Во главе стола сам хозяин, то есть Тевье, в халате и в ермолке, а вокруг самые уважаемые люди, и все лебезят перед ним: "Извините, реб Тевье!" "Не взыщите, реб Тевье!.." "Эх, - думаю я, - денежки, черт бы вашего батьку с прабатькой взял!"
– Кого это ты ругаешь? - спрашивает меня Голда.
– Да никого! - отвечаю. - Так, размечтался... Мысли всякие, глупости, прошлогодний снег... Скажи-ка мне, Голда-сердце, ты не знаешь, чем это он торгует, твой родственник, Менахем-Мендл то есть?
– Вот те и здравствуй! - говорит она. - Все, что снилось мне в прошлую и позапрошлую ночь и за весь год, пусть обрушится на головы моих врагов! Просидел с человеком битые сутки, говорил, говорил... А потом спрашивает у меня, чем он торгует! Ведь вы же вместе какое-то дело затеяли!
– Да, - отвечаю я, - затеять-то затеяли, но что затеяли, убей меня, - не знаю! Не за что, понимаешь ли, ухватиться... Однако одно другого не касается, - беспокоиться тебе, жена моя, нечего: сердце мне предсказывает, что мы заработаем и как следует заработаем! Говори "аминь" и готовь ужин!
Между тем проходит неделя, другая и третья, - нет письма от моего компаньона! Я вне себя, голову теряю, не знаю, что и подумать! Не может быть, чтобы он просто забыл написать: он слишком хорошо знает, как мы тут дожидаемся весточки. Но тут же мелькает мысль: а что я с ним поделаю, если он, например, снимет себе все сливки, а мне скажет, что заработка никакого нет? Поди разберись! "Да не может этого быть! - говорю я сам себе. - Как же это так? Я обошелся с человеком, как с самым близким и родным, дай мне бог того, что я ему желаю! Неужели же он сыграет со мной такую штуку?" Однако тут же мелькает и другая мысль: что уж там о барышах говорить? Бог с ними - с барышами! Не до жиру - быть бы живу! Помог бы господь при своем остаться! Меня даже холодом обдало: "Старый дурень! - говорю я себе. - Держи карман пошире, ослиная твоя голова! За эти сто рублей можно было купить парочку лошадок, каких свет не видывал, и тележку обменять на рессорную бричку!.."
– Тевье, почему ты ни о чем не думаешь? - говорит жена.
– То есть как это, - говорю, - я не думаю?
У меня голова от дум раскалывается, а она спрашивает, почему я не думаю!..
– Не иначе, - говорит она, - стряслось с ним что-нибудь в дороге. Либо разбойники на него напали и обобрали до нитки, либо, упаси бог, заболел он, либо, не приведи господь, умер!..
– Еще чего придумаешь, душа моя? - отвечаю я. - Разбойники ни с того ни с сего!
А сам, между прочим, думаю: мало ли что с человеком в дороге случиться может!
– Уж ты, - говорю я, - жена моя, всегда не к добру истолкуешь...
– У него, - отвечает жена, - вся семья такая: мать его, - да будет она заступницей за нас перед богом! - недавно умерла совсем еще молодой; были у него три сестры - царство им небесное! - и вот одна из них умерла еще в девицах, вторая, наоборот, успела выйти замуж, да простудилась как-то в бане и тоже умерла, а третья сразу же после первых родов сошла с ума, помучилась, помучилась и тоже богу душу отдала.
– Ну и что же? - говорю я. - Все мы, Голда, помрем. Человек подобен столяру: столяр живет, живет и умирает, и человек - тоже...
Словом, порешили мы, что я съезжу в Егупец. Тем временем товару немного накопилось - сыр, масло, сметана. Товар - первый сорт! Запряг я лошадку и -"покинули Сукот", то есть - марш в Егупец! Еду я, а на душе у меня, можете себе представить, невесело, тоскливо: один в лесу, фантазия разыгралась и полезли в голову всякие мысли.
Вот интересно-то будет, думаю я: приезжаю, начинаю расспрашивать о своем молодчике, а мне и говорят: "Менахем-Мендл? Те-те-те! Здорово оперился! К нему теперь не подступись! Собственный дом! В каретах разъезжает! Не узнать его!" И вот, - представляю я себе, - набрался я духу и прямо к нему домой, "Тпрру! говорят мне и локтем в грудь. - Не суйтесь, дяденька, сюда соваться нечего!" "Да я, говорю, свой, родственник!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37
– А? Что ты скажешь? - обращаюсь я к своей старухе. - Как тебе, Голда, нравится его план?
– Что я могу сказать? - отвечает она. - Я знаю, что Менахем-Мендл - не первый встречный, обманывать он тебя не станет. Он, упаси бог, не из портных и не из сапожников! У него очень порядочный отец, а дед был и вовсе святой жизни человек: день и ночь, уже будучи слепым, сидел над книгами. А бабушка Цейтл, да будет ей земля пухом, - тоже была женщина на из простых...
– Пошла болтать ни к селу ни к городу, - говорю я. - Тут о деле разговор, а она - со своей бабушкой Цейтл, которая пряники пекла да со своим дедом, у которого за рюмкой душа ушла в рай... Баба бабой остается! Недаром царь Соломон весь свет изъездил, и ни одной женщины с клепкой в голове не нашел...
Короче говоря, решено было составить компанию: я вношу деньги, Менахем-Мендл - сметку, а что бог даст, - пополам.
– Поверьте мне! - сказал Менахем-Мендл. - Я с вами, реб Тевье, рассчитаюсь, бог даст, честно, как самый добропорядочный человек, и вы, надеюсь, будете получать деньги, деньги и деньги!
– Аминь! - ответил я. - И вам того же. Из твоих бы уст да богу в уши! Однако непонятно мне одно: как коту Ваське речку переплыть? То есть, понимаешь... Я здесь, ты там... Деньги - ведь это, знаешь, материя деликатная... Уж ты не обижайся, я без задних мыслей. Помнишь, как у праотца Авраама[5] сказано: "Сеющий во слезах, с песнею пожнет..." То есть лучше наперед оговорить, нежели потом слезы проливать...
– Ах! - спохватился он. - Может быть, вы хотите расписку? Пожалуйста, с удовольствием!
– Погоди-ка, - сказал я. - Если подойти к этому делу с другой стороны, то ведь одно из двух: если ты захочешь меня зарезать, то чем уж тут расписка поможет? Как в талмуде сказано: "Не мышь ворует, а нора..." Платит-то не вексель, а человек. Ну, что ж поделаешь? Повис на одной ноге, - буду висеть на обеих!
– Поверьте мне! - опять сказал он. - Честным своим именем клянусь вам, реб Тевье. Да поможет мне бог! Обманывать вас, реб Тевье, я не собираюсь, боже меня сохрани! У меня в мыслях лишь одно: честно, честно и благородно делиться с вами поровну, доля в долю, вам половина, мне половина: мне сто - вам сто, мне двести - вам двести, мне триста - вам триста, мне четыреста - вам четыреста, мне тысяча - вам тысяча...
В общем, достал я свои сто рублей, трижды пересчитал, - руки у меня тряслись, - подозвал старуху свою в свидетели, еще раз объяснил Менахем-Мендлу, какие это кровные деньги, и отдал их ему, зашил в боковой карман, чтобы, упаси бог, в дороге не украли. Уговорились мы с ним, что не позднее будущей недели он напишет мне подробно обо всем, попрощались честь-честью, расцеловались сердечно, как полагается родственникам.
Уехал он, а меня, едва я остался один, стали одолевать всякого рода мысли, ну прямо сны наяву, - и все такие сладостные, что хотелось, чтобы они продолжались вечно, чтобы им конца не было. Представлялся мне большой дом в центре города, железом крытый, с сараями, чуланами, клетями и кладовыми, полными всякого добра. А хозяйка с ключами за поясом заглядывает во все углы: это моя жена Голда, но ее и узнать нельзя, право - совсем другое обличье! Богачиха, с двойным подбородком, с жемчугами на шее. Важничает и слуг ругает почем зря. Дети одеты по-праздничному, околачиваются без дела, палец о палец не ударяют. Двор кишмя кишит курами, гусями и утками. В доме у меня все сверкает, в печи огонь - готовится ужин, а самовар шипит, как злодей! Во главе стола сам хозяин, то есть Тевье, в халате и в ермолке, а вокруг самые уважаемые люди, и все лебезят перед ним: "Извините, реб Тевье!" "Не взыщите, реб Тевье!.." "Эх, - думаю я, - денежки, черт бы вашего батьку с прабатькой взял!"
– Кого это ты ругаешь? - спрашивает меня Голда.
– Да никого! - отвечаю. - Так, размечтался... Мысли всякие, глупости, прошлогодний снег... Скажи-ка мне, Голда-сердце, ты не знаешь, чем это он торгует, твой родственник, Менахем-Мендл то есть?
– Вот те и здравствуй! - говорит она. - Все, что снилось мне в прошлую и позапрошлую ночь и за весь год, пусть обрушится на головы моих врагов! Просидел с человеком битые сутки, говорил, говорил... А потом спрашивает у меня, чем он торгует! Ведь вы же вместе какое-то дело затеяли!
– Да, - отвечаю я, - затеять-то затеяли, но что затеяли, убей меня, - не знаю! Не за что, понимаешь ли, ухватиться... Однако одно другого не касается, - беспокоиться тебе, жена моя, нечего: сердце мне предсказывает, что мы заработаем и как следует заработаем! Говори "аминь" и готовь ужин!
Между тем проходит неделя, другая и третья, - нет письма от моего компаньона! Я вне себя, голову теряю, не знаю, что и подумать! Не может быть, чтобы он просто забыл написать: он слишком хорошо знает, как мы тут дожидаемся весточки. Но тут же мелькает мысль: а что я с ним поделаю, если он, например, снимет себе все сливки, а мне скажет, что заработка никакого нет? Поди разберись! "Да не может этого быть! - говорю я сам себе. - Как же это так? Я обошелся с человеком, как с самым близким и родным, дай мне бог того, что я ему желаю! Неужели же он сыграет со мной такую штуку?" Однако тут же мелькает и другая мысль: что уж там о барышах говорить? Бог с ними - с барышами! Не до жиру - быть бы живу! Помог бы господь при своем остаться! Меня даже холодом обдало: "Старый дурень! - говорю я себе. - Держи карман пошире, ослиная твоя голова! За эти сто рублей можно было купить парочку лошадок, каких свет не видывал, и тележку обменять на рессорную бричку!.."
– Тевье, почему ты ни о чем не думаешь? - говорит жена.
– То есть как это, - говорю, - я не думаю?
У меня голова от дум раскалывается, а она спрашивает, почему я не думаю!..
– Не иначе, - говорит она, - стряслось с ним что-нибудь в дороге. Либо разбойники на него напали и обобрали до нитки, либо, упаси бог, заболел он, либо, не приведи господь, умер!..
– Еще чего придумаешь, душа моя? - отвечаю я. - Разбойники ни с того ни с сего!
А сам, между прочим, думаю: мало ли что с человеком в дороге случиться может!
– Уж ты, - говорю я, - жена моя, всегда не к добру истолкуешь...
– У него, - отвечает жена, - вся семья такая: мать его, - да будет она заступницей за нас перед богом! - недавно умерла совсем еще молодой; были у него три сестры - царство им небесное! - и вот одна из них умерла еще в девицах, вторая, наоборот, успела выйти замуж, да простудилась как-то в бане и тоже умерла, а третья сразу же после первых родов сошла с ума, помучилась, помучилась и тоже богу душу отдала.
– Ну и что же? - говорю я. - Все мы, Голда, помрем. Человек подобен столяру: столяр живет, живет и умирает, и человек - тоже...
Словом, порешили мы, что я съезжу в Егупец. Тем временем товару немного накопилось - сыр, масло, сметана. Товар - первый сорт! Запряг я лошадку и -"покинули Сукот", то есть - марш в Егупец! Еду я, а на душе у меня, можете себе представить, невесело, тоскливо: один в лесу, фантазия разыгралась и полезли в голову всякие мысли.
Вот интересно-то будет, думаю я: приезжаю, начинаю расспрашивать о своем молодчике, а мне и говорят: "Менахем-Мендл? Те-те-те! Здорово оперился! К нему теперь не подступись! Собственный дом! В каретах разъезжает! Не узнать его!" И вот, - представляю я себе, - набрался я духу и прямо к нему домой, "Тпрру! говорят мне и локтем в грудь. - Не суйтесь, дяденька, сюда соваться нечего!" "Да я, говорю, свой, родственник!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37