Она обняла клетку и просунула внутрь палец. Палец был тоненький, и голубая птица клюнула его, приняв, видно, за червяка. Но не больно.
- Это какая птица?
- Попугайчик, милок, волнистый.
- Он поет?
- Разговаривает, если не волнуется. Только о чем, неведомо...
Ехали долго, у светофоров были пробки, а где светофоров не было, пробки были еще длиннее. Никто не хотел пропускать других, и движение совсем стопорилось. Отец вывернул влево, обошел несколько машин и тут же услыхал посвист гаишника. Тот не обращал внимания на пробку, но выискивал, кого бы остановить.
- Нарушаем? Попрошу документики.
Гаишнику, Маша знала, всегда оставляют, если ни за что, то десятку. Но не просто дают, а так, чтобы он не обиделся. Иначе придется ждать, пока он сочинит бумагу в парк, а за ее ликвидацию надо будет давать уже не десять, а двадцать пять. Папа умеет с ними разговаривать: всегда хватает десятки. Но тут разговор пошел долгий. Из-за того, что такси остановлено посреди дороги, машин скопилось еще больше.
Старик все время бормотал что-то, кивал и гладил рукой щеточку усов. Девочка пыталась поговорить с попугайчиком. Тот поворачивал набок голову, прислушивался. А то начинал метаться, испугавшись визга тормозов. Иногда Маша оборачивалась, и тогда старик подмигивал ей или тихонько свистел:
- Чифырть-чифырть-чику! Чику-чифырть!..
Наконец все уладилось.
- Десять? - спросила Маша со знанием дела.
- А как же! - отозвался отец. - Чтоб он ими подавился!
- Извини, сынок, - проговорил старик. - Это я такой невезучий. При мне всегда что-нибудь да не так.
- Ладно уж, сочтемся...
Когда подъехали к Птичьему рынку, Маша погладила клетку и попыталась посвистеть, как старик. Но не получилось. Она обняла отца за шею и зашептала ему в ухо.
- Ты что - дурочка? Мать же нас убьет...
Но тут же, отстранив дочку, спросил старика:
- Продавать, что ли?
- Собственно говоря, однако, да.
- Почем?
- Тут главное, - старик засмущался, - в какие руки, так сказать, отдавать. Если в чистые, тогда совсем задешево и с клеткой. У старухи астма, птицу в дому держать нельзя.
- Тоже правильно! Пятерки хватит?
- Хватит, конечно, хватит! - растерялся старик, вертя в руках деньги. - Только... Вот ведь какая мелодия: мне теперь рынок-то ни к чему. Меня старуха дома ожидает.
- Зачем дело стало? Обратно на вокзал свезем, Маш?
Она кивнула.
- Накладно мне выйдет.
- Да так отвезу! Я уже эту сумму из попугая вычел.
- Счастливый ты человек, - сказал старик. - Знаешь практику жизни.
- Уж счастливый, дальше некуда!
- Сам-то из каких?
- Я-то? Гегемошка, кто ж еще?
- Как-как?
- Ну гегемон. Пролетарий то есть.
- Рабочий класс? Это хорошо. А я вот из кулаков. Так сказать, классовый враг. За это просидел молодость, пришлось...
- Не повезло!
До самого вокзала старик держал пятерку в руках. А как приехали заморгал, засуетился, вытащил кошелек, спрятал туда деньги и все что-то причитал. Потом полез в карман и вытащил пакетик проса.
- Вот, милок! Чуть корм отдать не позабыл...
- А попугай теперь насовсем мой? - спросила Маша.
- Твой, твой! - успокоил ее отец. - И Санькин, конечно, тоже...
- Замечательный Гитлер, добрый.
- Откуда ты Гитлера взяла?
- Из телевизора. Только этот лучше. У него, наверно, денег мало...
Отец ее недослушал, вылез таскать мешки. В такси расселся восточный человек в кепке с огромным козырьком, загорелый и в себе уверенный. Багажник и заднее сиденье они с отцом набили мешками грецких орехов и теперь ехали на Черемушкинский рынок.
- Между прочим, как у вас тут теперь с культурным обслуживанием? первым делом осведомился пассажир.
- В каком смысле? - оценивающе посмотрел на него отец.
- Блондинки, между прочим, на вечер в наличии не имеется?
- Блондинки по червончику штука, - не отрываясь от дороги, сразу сказал отец.
- А брюнетки? - встряла Маша.
- Брюнетки не надо, - отрезал пассажир. - Мы сами брюнеты.
Когда выгрузились на рынке, он напомнил:
- Давай блондинку, только без обмана.
- Вот, - отец достал записную книжку, дал ему карандаш и продиктовал номер. - Скажешь, от Семен Семеныча. По телефону лишнего не болтай, ясно? С ней отдельно рассчитаешься.
- Она Азербайджан уважает?
- Она всех уважает, кто платит.
Восточный человек расплатился за такси и за номер блондинки. Отец с Машей уехали.
- Зачем ему блондинка, пап?
- В кино сходить.
- А аборт?
- Что - аборт?
- Аборт она будет делать?
Девочка сидела в обнимку с клеткой. Попугай забился в угол, дремал. Они все ездили и ездили. Везли туристов с рюкзаками, инвалида на костылях, за ним семью: мать, отца и двух близнецов. Оба близнеца одинаковыми голосами выли на всю улицу. Высадив их, отец закурил, проехал немного и остановился возле винного магазина. У входа стояла толпа, ожидая конца обеденного перерыва. Такси зарулило во двор.
- Ты к Клавке?
- С чего ты взяла?
- Дядя Тихон сказал.
- Чем болтать, погуляй-ка вокруг машины, погляди, чтоб во двор никого не занесло. Я быстро. Отец исчез в двери, загроможденной по бокам пустыми коробками. Потом показался снова.
- Никто здесь не шастал?
- Никто!
Он вытащил из-за двери и, прижимая к животу, принес коробку. На ней было написано: "Брутто. Нетто".
- Брутто и Нетто - братья, пап?
- Да помолчи ты!
Он поставил коробку возле багажника и ударом кулака открыл замок.
- Ой, сколько огнетушителей! - воскликнула Маша. - Пять штук!
- Держи-ка! - он дал ей в руки один и стал отвинчивать другой.
Сняв крышку, он опустил внутрь бутылку водки и снова завинтил.
- Секрет, - он первый раз за весь день рассмеялся.
- Какой же секрет? - рассудительно сказала Маша. - Пять банок дядя Тихон ночью реализует. Только зачем ему деньги? Ведь у него жены нет, ты сам говорил.
- Зато бабы есть, - сурово сказал отец. - Это еще дороже.
- Почему дороже?
- Потому что их много, а он один, поняла?
- Поняла.
Потом они стояли на стоянке, и отец выкурил полпачки сигарет. Маша стала кашлять от дыма, и ей захотелось есть. Но отец ведь работает, попросишь - рассердится. Лучше потерпеть. И она стала кормить попугая. В машину никто не садился.
- Загораешь? - к папе подошел шофер из соседнего такси. - Дай-ка курнуть... Все норовят пешком пройти или в крайнем случае на трамвае, а деньги в чулок.
- Зачем в чулок? - спросила Маша.
- Из чулка они не вываливаются, если не дырявый...
Шофер прикурил и отошел.
- Ну-ка подвинь свою клетку, - пробурчал отец. - К лешему их всех, поехали!
3.
У шашлычной на Ленинградском проспекте теснилась очередь. Отец пробрался сквозь толпу, волоча за собой дочь, и пнул дверь. Гардеробщик, фуражка золотом, как папу увидел, сразу засов скинул.
- Лида в смене?
- Тама, куды она деется!
Маша цепко держала отца за карман куртки. В зале пахло дымом, шум стоял, как в бане. Если по ушам хлопать, получается музыка.
- Стой тут, с места ни-ни!
Отец исчез. Когда он вернулся, им сразу показали на столик в углу, возле раздачи. Ничего не спрашивая, официантка Лида принесла два шашлыка и бросила на стол пачку сигарет. У нее, как у Снегурочки, на черных волосах трепетал кружевной кокошник. Лида устало присела на край стула.
- Чо не заходишь?
- Работы по завязки.
- У, ее вечно по завязки, работы-то. И вся черная. Так и жизнь пролетит, как ворона. А радости не видать...
- Дак к тебе же Тихон зачастил!
- Ну и чо? Я ему полста в месяц плачу за то, что он меня сюда возит.
1 2 3 4 5 6