https://www.dushevoi.ru/products/dushevie_paneli/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

"Скройся из глаз моих в осинник!" Тот будто и испужался: шапку поскорее на голову - и шмыг, шмыг в осинник... Так, значит, дело и затерли. Погляделся урядник в зеркально, поправил саблю, сложил свои бумаги... "Ну, говорит, идем, что ль, к старику-то? Очень мне хочется, чтоб мерин еще отдохнул". - "А сколько сейчас время?" Вынул урядник новые часы, селебряные, глянул: "Тридцать восемь первого". "Ну, пойдемте, надо его охоту посмотреть, старик добре гордится". Поднялись, пошли чай пить. А мужики остались, расселись, как вороны, на срубленных деревах возле избе, подняли гам. Иные говорят, что не надо до продажи допускать, иные - что нельзя начальство обижать. Пуще всех какой-то худой мужик орет, срезался со стариком одним. Мужик кричит, что плохо у нас жить, по чужим странам лучше, киргизу и то способней, - у того по крайности степя аграматные... А старик кричит - у нас лучше...
Ему казалось, что он мог бы говорить без конца и все занятнее, все лучше, но, послушав его, убедившись, что дело пропало, свелось только на то, что Захар опил, объел их да еще без умолку рассказывает чепуху, кучер и урядник тронули лошадей и уехали, оборвав его на полуслове. Алешка посидел немного, поподдакивал, выпросил четыре копейки на табак и ушел на станцию. И Захар, совершенно неудовлетворенный ни количеством выпитого, ни собеседниками, остался один. Повздыхал, помотал головой, отодвигая ворот полушубка, и, чувствуя еще больший, чем прежде, прилив сил и неопределенных желаний, поднялся, зашел в винную лавку, купил бутылку и зашагал по переулку вон из села, пошел по пыльной дороге в открытом поле, в необозримом пространстве неба и желтых полей. Солнце опускалось, но еще пекло. Полушубок Захара блестел. Направо от него падала на золотистое пересохшее жнивье большая тень с сиянием вокруг головы. Сдвинув горячую шапку на затылок, заложив руки назад, под полушубок, Захар твердо ступал по твердой под слоем пыли земле, не мигая, как орел, смотрел то на солнце, то на широко раскрывшийся после косьбы степной простор, похожий на простор песчаной пустыни, на раскинутые по нем несметные копны, похожие вдали на гусениц, - и по горизонтам, по копнам мелькали перед его кровавыми, слезящимися глазами несметные круги - малиновые, фиолетовые и малахитовые. "А все-таки я пьян!" - думал он, чувствуя, как замирает и бьет в голову сердце. Но это ничуть не мешало ему надеяться, что еще будет нынче что-то необыкновенное. Он останавливался, пил и закрывал глаза. Ах, хорошо! Хорошо жить, но только непременно надо сделать что-нибудь удивительное! И опять широко озирал горизонты. Он смотрел на небо - и вся душа его, и насмешливая и наивная, полна была жажды подвига. Человек он особенный, он твердо знал это, но что путного сделал он на своем веку, в чем проявил свои силы? Да ни в чем, ни в чем! Старуху пронес однажды на руках верст пять... Да об этом даже и толковать смешно: он бы мог десяток таких старух донести куда угодно.
Воображение его, жадное во хмелю до картин, требовало работы. Он шагал все шире, твердо решив не дать солнцу обогнать себя, - дойти до Жилова раньше, чем оно сядет, - и думал, думал... Бутылка подходила к концу. И он чувствовал, что не- обходимо выпить еще маленько - у хромого мещанина, сидельца в Жильской винной лавке, на большой дороге. Солнце опускалось; на смену ему поднимался с востока полный месяц, бледный, как облачко, на ровной сухой синеве небосклона. Чуть уловимый, по-вечернему душистый дымок тянул откуда-то в остывающем воздухе; оранжево краснели лучи, сыпавшиеся слева по колкому сквозному жнивью, краснела пыль, поднимаемая сапогами Захара, от каждой копны, от каждой татарки, от каждой былинки тянулась тень. "Да нет, шалишь, не обгонишь, - думал Захар, поглядывая на солнце, вытирая пот со лба и вспоминая то битюга-жеребца, которого за передние ноги поднял он однажды на ярмарке, заспорив о силе с мещанами, то литой чугунный привод, который выволок он прошлым летом из риги на гумне барина Хомутова, то эту нищую старуху, которую ташил он на руках, не обращая внимания на ее страх и мольбы отпустить душу на покаяние. Остановясь, раздвинув ноги, от которых столбами пала тень на жнивье, Захар вынул из глубокого кармана полушубка бутылку, глянул на нее против солнца и весело ухмыльнулся, увидав, что и бутылка и водка в ней зарозовели. Закинув голову, он вылил водку в разинутый рот, не касаясь бутылки губами, и хотел было запустить ее выше самого высокого, самого легкого дымчатого облачка в глубине неба. Но, подумав, удержался: - и так израсходовался! - сунул бутылку в карман и опять зашагал, с удовольствием вспоминая старуху.
"Ах, расчудесная была старуха!" - думал он, глядя то на солнце, то на сереющие за дальними копнами избы. Шел он недавно по паровому полю. Глядь, лежит на сухой навозной куче старуха-побирушка и стонет. Был он порядочно выпивши, и, как всегда во хмелю, жадно искала душа его подвига - все равно, доброго или злого... даже, пожалуй, скорей доброго, чем злого. "Бабка! - крикнул он, быстро подходя к старухе. - Ай помираешь? Ай убил кто? Чем перед кем провинилась?" Старуха, - она была вся в лохмотьях, бледное лицо ее было в запекшейся крови, глаза закрыты, - зашевелилась и застонала. "Да что ж ты молчишь? - гаркнул Захар грозно. - Раз тебе испрашивают, можешь ты мне не отвечать? Значит, так и будешь лежать? Скотину скоро погонят - баран заваляет, замучает... Вставай сию минуту!" Старуха вдруг заголосила, взглянув на него, огромного и страшного. "Батюшка, не трожь меня! Меня и так бык закатал. Пожалей меня, несчастную!" "Не могу я тебя пожалеть! - еще грознее заорал Захар, почувствовав вдруг жалость и нежность к старухе. - Вставай, говорят тебе!" Старуха приподнялась и тотчас же опять упала и заголосила еще пуще. Тогда, не помня себя от жалости, Захар сгреб ее в охапку и почти бегом помчал к селу. Старуха, обхватив обеими руками его воловью шею, задыхаясь от запаха водки, исходившего от него, тряслась на бегу, а он, боясь заплакать, быстро бормотал, стараясь, сколь возможно, смягчить свой бас: "Да что ты? Ай очумела? Чего боишься? Молчи, - говорю тебе, молчи, ни об ком не думай! Обо всем забудь!" - "Не могу, батюшка! - отвечала старуха Никакого счастья не вижу себе, одна во всем свете, ни напитков, ни наедков сладких отроду не видала..." - "А я тебе говорю, не голоси! - говорил Захар. - Всякий свою стежку топча! У всякого своя печаль! Копти! - гаркнул он на все поле, ощутив внезапный прилив бурной радости. - Ешь солому, а хворсу не теряй! Сейчас за мое почтение доставлю тебя на хватеру! А за быка за этого тебя драть надо. Чего шатаешься, скитаешься? Зачем к стаду лезла? Тебе надо округ баб находиться. С ними ты можешь разговор поддержать. А бык, он, брат, не помилует!" - "Ох, постой, - застонала старуха, уже смеясь сквозь слезы... Всю душу вытряс..." И Захар заорал еще грозней" "Бабка, молчи! А то вот шарахну тебя в ров - костей не соберешь!" И захохотал, раскрывая пасть, раскачивая старуху и делая вид, что хочет со всего размаху пустить ее с косогора...
Спина его была мокра, лицо сизо от прилива крови и потно, сердце молотами било в голову, когда, гордо глянув на мутно-малиновый шар, еще не успевший коснуться горизонта, быстро вошел он в Жилое. Было мертвенно тихо Нигде ни единой души. Ровная бледная синева вечернего неба надо всем. Далекий лесок, темнеющий в конце лощины.
1 2 3 4
 https://sdvk.ru/dushevie_poddony/120x80/ 

 Уралкерамика Demi