баланс между событиями радостными и печальными неукоснительно соблюдается. Если на мою долю выпадало что-нибудь доброе, я начинала с опаской ждать зла. И компенсация неотвратимо наступала.
Еще Гельвеций был убежден, что "из всех страстей зависть самая отвратительная" и что под ее знаменем "шествуют ненависть, предательство и интриги". Поскольку зависть вновь более всего угрожала сыну, я в целях обороны тщательнее, чем раньше, изучила ее повадки и высказывания о ней мудрецов. Я убедилась, что зависть в своих проявлениях гораздо конкретней доброжелательности. Доброжелательность склонна к словам, а зависть к поступкам.
Сева Калошин созвал внеочередное заседание учкома. Все внеочередное было любимо Севой: он вне очереди покупал пирожки в буфете, сдавал пальто в гардеробе и выступал на собраниях. Чаще всего он на собраниях и председательствовал, ибо возглавлял школьный учком.
На него вне очереди должна была обратить внимание и самая красивая девочка в школе. Тем более что все молодые лица на плакатах, казалось, списаны были с Калошина -- лицо у него было таким открытым, что его хотелось немного "прикрыть": создавалось ощущение сквозняка. Однажды Калошин намекнул Лидусе, что возрастной разрыв в два года -- идеальный разрыв. Он привык провозглашать общепринятые идеалы... Но, верная моему сыну, Лидуся ответила, что воспринимает его лишь как учкомовского председателя.
В этом своем качестве он и провел внеочередное заседание. Оно было посвящено теме "Новые задачи и старые пластинки". От имени дуэта был вызван только Валерий: Лидусю влюбленный Калошин не собирался отчитывать. А ей женская гордость не позволила явиться без приглашения.
Вступительным словом Калошин проложил курс обсуждению. Он заявил, что вся жизнь коллектива должна "крутиться" не в том направлении, в каком крутятся старые пластинки, "три из которых на вечере проиграли". В гневе восьмиклассник Сева бывал неожиданно афористичен.
-- Нам проиграли пластинки, а мы проиграли зрительный зал, -- образно сформулировал он. -- Люди устремили взоры назад, а не вперед!
Кажется, больше всего на свете Сева боялся "упадничества". Сдавалось, что в раннем детстве его уронили, -- и он, упав, упадничества больше не допускал. Оптимистичность была не второй, а первой и единственной натурой Калошина. Он жизнерадостно, с непреклонностью шагающего экскаватора передвигался; жизнерадостно, хотя и не всегда правильно, отвечал у доски; жизнерадостно сообщал о событиях в мире, даже если речь шла о сражениях, уносящих человеческие жизни, о крушениях поездов и прогрессивных режимов, террористических актах и землетрясениях.
-- Нам некогда плакать! -- провозглашал Сева.
Ему вообще было некогда... Однако на заседании учкома Калошин не торопился.
-- Странно, что не "Взвейтесь кострами, синие ночи!" услышали мы из уст пионера Валерия Беспалова, -- сказал он, -- а слезливые романсы далекого прошлого... Хотя нам некогда плакать!
Далее Сева указал на спекулятивность подобного репертуара, на эксплуатацию им чувств и нервов. "Репертуар-эксплуататор" был осужден и другими членами ученического комитета, которые все учились у Севы оптимизму и неумению плакать.
Лидуся, конечно, заранее прорепетировала с Валерием возле рояля (там репетировать было привычней) ответы на те вопросы, которые могли задавать учкомовцы во главе с Калошиным. Но Валерий ошеломленно промолчал.
Он был в том же ошеломлении и когда добирался, утратив ориентацию, до угла улицы. Лидуся ждала его на противоположной стороне.
-- Осторожно, Валерий!
Лидусин голос перекрыл все звуки улицы... Мой сын отпрянул в сторону. Но прицеп заворачивавшего грузовика все же задел его, ткнул в плечо. Валерий, будто ища что-то на мостовой, медленно сделал несколько шагов и упал.
Лидуся ринулась к нему через улицу... Она осторожно приподняла Валерия:
-- Я с тобой! Не волнуйся... Сейчас мы поедем в больницу!
Ошарашенно-испуганные учкомовцы оказались за ее спиною, на тротуаре.
-- Он хотел покончить с собой? -- произнес кто-то из них. Лидусин взгляд остановился на Калошине, лицо которого
в тот момент для плаката не подходило.
-- Это ты покончил с собой, -- сказала Лидуся. -- Запомни: ты, а не он!
Крик, на который я как заведующая воспитательным учреждением не имела права, огласил детсад ровно в пять вечера. Детали, сопутствующие душевным потрясениям или даже молча присутствующие при них, вторгаются в память навечно. Я услышала по радио "Московское время -- семнадцать часов!" -- и тут же раздался звонок.
-- Я из больницы, -- приглушенно, наверное, прикрыв трубку рукой, сообщила Лидуся. -- Валерий чуть было не попал под машину, но я...
-- Под машину?! -- крикнула я так, что топот взрослых и детских ног устремился к моей комнате.
-- Чуть было не попал! -- поспешила в полный голос уточнить Лидуся --Но я вовремя остановила его. И сейчас все в порядке. Прицеп ударил его в плечо, а мог бы... если бы я не крикнула...
-- Ударил прицеп?! Какой прицеп?
-- Не волнуйтесь: теперь все хорошо.
-- Но он же в больнице?!
-- Я его отвезла. Сама... На всякий случай. Ему сделали перевязку.
-- Перевязку?
-- Все уже в полном порядке!
-- А зачем перевязка? Где перевязка?...
За полчаса до этого меня огорчила ссора двух девочек. А утром я расстроилась из-за того, что мячом, как доложила нянечка, "расквасили окно" и никто не хотел сознаваться. Какие ничтожные размеры в одно мгновение обрели все эти огорчения и расстройства! Нам повседневно укорачивают жизнь булавочные уколы, которые мы принимаем за удары судьбы. Если бы научиться соизмерять уколы с ударами... Но это удается лишь в такие минуты, которые в тот день испытала я.
-- Где больница? Сейчас я приеду!
-- Зачем? Все в порядке... Я вовремя остановила его! -- продолжала Лидуся обозначать свою роль в спасении моего сына. Она и про машину-то, не пощадив меня, сообщила для этого. Не пощадив... -- Приезжать не надо: скоро мы будем дома! -- пообещала она.
И все-таки я оказалась в больнице. Вышла из кабинета, потеряла сознание... Меня отвезли... А там обнаружили диабет.
-- Сладкая болезнь... Сахарная! -- сказал врач. -- Но с горькими последствиями. Так что поберегитесь!
-- А из-за чего... это?
-- Трудно сказать. Может быть, нервное потрясение. Валерий и Лидуся навещали меня ежедневно. Рука у сына была на перевязи, как у раненых, которых я девочкой видела после войны.
Лидуся бесконечное количество раз пересказывала историю о том, как голос ее заставил Валерия отпрянуть в сторону и спас ему жизнь. И как она, не дожидаясь зеленого света, ринулась через улицу.
"Дождалась, наверное... Дождалась!" Эта мысль зачем-то путалась на пути моей благодарности, пытаясь остановить ее. Я стыдилась этой нелепой мысли и отгоняла ее. "Какая разница, дождалась Лидуся зеленого света или не дождалась? Она же спасла Валерия!"
Но и его благодарность была затуманена последствиями Лидусиного звонка.
-- Зачем ты сообщила? Да еще из больницы! Я услышала, как сын негромко произнес это.
-- Я в тот момент потеряла голову.
Валерий помолчал: он знал, что Лидуся ни в каких случаях головы не теряла.
-- А теперь вот... мама -- тяжелобольной человек. Из-за меня!
-- При чем здесь ты? -- воскликнула я. "Тяжелобольной человек" -- без этих слов меня аттестовать перестали.
Вскоре Калошину пришлось созвать еще одно внеочередное заседание.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13