Кто-то из великих сказал: «Не спеши с вопросом, если знаешь, что к тебе не будут спешить с ответом». Но теперь уж, по-моему, можно…
Значит, ее отношение ко мне стало лучше, чем прежде. Слово «лучше», правда, здесь не вполне подходит. Лучше или хуже могут относиться преподаватели, Николай Михеевич, двадцать шесть остальных моих однокурсниц, называющих меня «женихом» уже не с любопытством и ожиданием, а с безразличной определенностью. На меня махнули рукой… Они соединили меня с Любой прочно и на-
всегда. Но она такого категоричного решения принимать не спешила.
Тете Зине очень хочется знать все подробности.
– Показываю ей город, – сообщил я.
– И все?
– И все.
– Экскурсовод! – якобы с насмешкой, а на самом деле с облегчением сказала тетя. – Где же вы побывали?
– Во всех известных музеях, кроме, кажется, Музея восточных культур. В театрах, куда сумел и достать билеты… Я ее в Архангельское возил.
– А в места, связанные с бессмертными литературными именами? В музей Чехова на Садовом кольце?
– Там ремонт.
– А квартира Толстого?
– Я как-то не догадался…
– Это необходимо для всей вашей будущей деятельности. Я сама с вами поеду!
Тетя Зина хочет, чтобы события развивались у нее под контролем. Раз уж они «развиваются»… На всякий случай она спросила:
– А московской тете тебя представили?
– Нет еще.
– Почему?
– Люба сказала: «Зачем волновать зря?»
– Зря? – Тетя Зина испытала еще большее облегчение. – Пусть приходит к нам! – Ей очень хочется быть в курсе дела. – Значит, от своей тети она скрывает?
«Я не скрываю, а просто не посвящаю, – объяснила мне Люба, – раньше времени!»
Стало быть, время, по мнению Любы, не наступило. Наступит ли оно хоть когда-нибудь?!
Пишу невпопад… Ведь я же начал с нашей беседы о маме.
– У нее трое детей… От моего отчима, которого я почти не знаю. Они живут на Севере. Очень Крайнем…
– Прости, – сказала Люба. – Успокойся… Никакого трагизма!
И поцеловала меня в подбородок. Это было сегодня днем!
* * *
Нужно поговорить, – шепнула мне в институте Люба.
– Серьезно поговорить?
– Серьезно. Но ты не волнуйся. Ладно? Никакого трагизма!
Вечер сегодня не особенно торопился, потому что я ждал его.
Люба сказала, что мы встретимся у метро «Комсомольская».
– Почему? – спросил я.
– Вечером… вечером…
Я знал, что там два выхода, но забыл. От волнения. А Люба могла этого не знать вообще. Сначала я вышел к Казанскому вокзалу. Неожиданно в голову пришла страшная мысль: «Она уезжает!» Я помчался сквозь подземный переход к Ярославскому. Видя, как я бегу, люди поплотней прижимали к себе чемоданы.
Люба никогда не опаздывала: «Зачем трепать нервы ближнему?»
Она ждала у автомата с газированной водой.
– Что случилось? – Это, разумеется, было моим первым вопросом.
– Никакого трагизма… Я приняла решение. Не перебивай меня, – сказала она с той же решительностью, с какой отказалась выступать от имени Ольги. – У меня возникли сложности.
– В чем?
– Я же просила тебя… Во всем! После школы мы с мамой отлично спланировали: «Буду жить у тети, маминой сестры. Это почти всегда надежней, чем у папиной! Буду помогать ей…» Три года так было. Но тетина дочь, как говорится, «привела мужа». Теперь нас в двух смежных комнатах пятеро: тетя с мужем, ее дочь с молодым супругом, И еще я… Вот видишь, к каким сложностям приводят ранние браки! Твоя родственница права. Даже этически не очень удобно. Ведь правда?
Я промолчал, ибо не знал, какое же она приняла решение.
– Нет, ты не думай: тетя постоянно говорит, что я ей «все равно как сестра». Но сестра, или моя мама (это одно и то же!), наведывается лишь в гости: всегда определены день приезда и день отъезда. А я стала членом чужой семьи. Тетя на это не намекает. Я сама ощущаю: постоянно и тягостно для всех извиняюсь, благодарю. Это даже… чуть-чуть унизительно. Как сказал кто-то из великих: «Живи в доме, в котором ты дома». Это мудро.
Я опять промолчал.
– Сперва я хотела снять комнату или там… угол, койку. Но тогда мне не хватит стипендии. И даже тех денег, которыми родители помогают своей молодой «развивающейся» дочери, как помогают молодым «развивающимся» государствам… Им тоже, кажется, не хватает.
«Послушала бы тетя Зина, как эта „провинциалка“ мыслит!» – подумал я.
– Так вот… Я приняла решение, которое излагаю тебе не для обсуждения, а просто к сведению. Возьму в институте академический отпуск… Кстати, почему он так называется? Похоже, что создан для академиков! Поеду на строительство «зоны отдыха». К нам, под Кострому… Чтобы одни отдыхали, другие должны поработать! Или телеграфисткой буду… в две смены. Я окончила курсы. Накоплю денег… И никакого трагизма! Сейчас пойдем за билетом.
В руке у нее были зажаты бумажки.
Я бросился делать ей предложение: «Будем жить в нашей двухкомнатной квартире. Сложимся втроем – и материально, как говорится, вытянем!»
Но все это я произнес мысленно… Потому что в отличие от Любы не умел принимать решений. Не привык. Баржа на реке, особенно при бурном течении или в незнакомых местах, сама дорогу не выбирает. Она движется в фарватере своего буксира.
– Пойдем к тете Зине! – воскликнул я. И схватил ее за руку. – В кассу я тебя не пущу!
«Будь моей женой! Согласись… – должен был я произнести громко, не раздумывая, чтобы заглушить все ее сомнения. – Сейчас же, в эту минуту, стань моей невестой. Раз я первый, кому ты доверяешь свои планы, сомнении. Первый, к кому торопишься в трудную минуту…»
Но я этого не произнес. Потому что рядом не было тети Зины. А я плыл по ее течению. Баржа… Баржа! Это слово уже не было в моем представлении связано с речными просторами, волнами, берегами. Все – и течение, и буксир, и баржа – приобрело лишь обидный, иносказательный смысл. Мои поступки, незначительные и редкие, не принадлежали мне. Я был лишь исполнителем чужих решений, а не их создателем, не изобретателем их. И то смелое, единственно верное, что я должен был произнести, никак не произносилось. Язык мой и воля были не на хлипком собачьем поводке, а на давно и туго натянутом тросе. Почему же раньше я не замечал этого? Может быть, мне это было удобно?
Люба, наверно, не согласилась бы на мое предложение. Но я обязан был его сделать.
– Пойдем к тете Зине! – сказал я. – Там все решится!
– Что «все»?
– Вообще все! Идем…
Какое бы твердое намерение ни владело человеком, но если оно касается его личной жизни и перемен в ней, он испытывает неуверенность (пусть самую малую!) и становится податлив чужим советам, склонен выслушивать их.
Люба, не разжимая руки, в которой были скомканы деньги на билет, все же пошла за мной.
* * *
Только сегодня могу дописать то, что случилось вчера. Не уверен, что сумею все воспроизвести точно, «воссоздать», как пишут в критических статьях. Но попытаюсь.
Я все время стремлюсь поточнее «воссоздавать» – и дневник, как я уже писал, начинает походить на рассказ или повесть. Но уж такой в моей жизни настал период. По дороге, на улице и в метро, Люба спрашивала:
– Зачем ты тащишь меня к своей тете?
– Все будет в порядке. И никакого трагизма! – ответил я.
Она рассмеялась, а это делает ее более неотразимой, чем мне бы хотелось. Все шедшие навстречу мужчины притормаживали… А женщины, напротив, пригибали головы (чтоб не возникло сравнений!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
Значит, ее отношение ко мне стало лучше, чем прежде. Слово «лучше», правда, здесь не вполне подходит. Лучше или хуже могут относиться преподаватели, Николай Михеевич, двадцать шесть остальных моих однокурсниц, называющих меня «женихом» уже не с любопытством и ожиданием, а с безразличной определенностью. На меня махнули рукой… Они соединили меня с Любой прочно и на-
всегда. Но она такого категоричного решения принимать не спешила.
Тете Зине очень хочется знать все подробности.
– Показываю ей город, – сообщил я.
– И все?
– И все.
– Экскурсовод! – якобы с насмешкой, а на самом деле с облегчением сказала тетя. – Где же вы побывали?
– Во всех известных музеях, кроме, кажется, Музея восточных культур. В театрах, куда сумел и достать билеты… Я ее в Архангельское возил.
– А в места, связанные с бессмертными литературными именами? В музей Чехова на Садовом кольце?
– Там ремонт.
– А квартира Толстого?
– Я как-то не догадался…
– Это необходимо для всей вашей будущей деятельности. Я сама с вами поеду!
Тетя Зина хочет, чтобы события развивались у нее под контролем. Раз уж они «развиваются»… На всякий случай она спросила:
– А московской тете тебя представили?
– Нет еще.
– Почему?
– Люба сказала: «Зачем волновать зря?»
– Зря? – Тетя Зина испытала еще большее облегчение. – Пусть приходит к нам! – Ей очень хочется быть в курсе дела. – Значит, от своей тети она скрывает?
«Я не скрываю, а просто не посвящаю, – объяснила мне Люба, – раньше времени!»
Стало быть, время, по мнению Любы, не наступило. Наступит ли оно хоть когда-нибудь?!
Пишу невпопад… Ведь я же начал с нашей беседы о маме.
– У нее трое детей… От моего отчима, которого я почти не знаю. Они живут на Севере. Очень Крайнем…
– Прости, – сказала Люба. – Успокойся… Никакого трагизма!
И поцеловала меня в подбородок. Это было сегодня днем!
* * *
Нужно поговорить, – шепнула мне в институте Люба.
– Серьезно поговорить?
– Серьезно. Но ты не волнуйся. Ладно? Никакого трагизма!
Вечер сегодня не особенно торопился, потому что я ждал его.
Люба сказала, что мы встретимся у метро «Комсомольская».
– Почему? – спросил я.
– Вечером… вечером…
Я знал, что там два выхода, но забыл. От волнения. А Люба могла этого не знать вообще. Сначала я вышел к Казанскому вокзалу. Неожиданно в голову пришла страшная мысль: «Она уезжает!» Я помчался сквозь подземный переход к Ярославскому. Видя, как я бегу, люди поплотней прижимали к себе чемоданы.
Люба никогда не опаздывала: «Зачем трепать нервы ближнему?»
Она ждала у автомата с газированной водой.
– Что случилось? – Это, разумеется, было моим первым вопросом.
– Никакого трагизма… Я приняла решение. Не перебивай меня, – сказала она с той же решительностью, с какой отказалась выступать от имени Ольги. – У меня возникли сложности.
– В чем?
– Я же просила тебя… Во всем! После школы мы с мамой отлично спланировали: «Буду жить у тети, маминой сестры. Это почти всегда надежней, чем у папиной! Буду помогать ей…» Три года так было. Но тетина дочь, как говорится, «привела мужа». Теперь нас в двух смежных комнатах пятеро: тетя с мужем, ее дочь с молодым супругом, И еще я… Вот видишь, к каким сложностям приводят ранние браки! Твоя родственница права. Даже этически не очень удобно. Ведь правда?
Я промолчал, ибо не знал, какое же она приняла решение.
– Нет, ты не думай: тетя постоянно говорит, что я ей «все равно как сестра». Но сестра, или моя мама (это одно и то же!), наведывается лишь в гости: всегда определены день приезда и день отъезда. А я стала членом чужой семьи. Тетя на это не намекает. Я сама ощущаю: постоянно и тягостно для всех извиняюсь, благодарю. Это даже… чуть-чуть унизительно. Как сказал кто-то из великих: «Живи в доме, в котором ты дома». Это мудро.
Я опять промолчал.
– Сперва я хотела снять комнату или там… угол, койку. Но тогда мне не хватит стипендии. И даже тех денег, которыми родители помогают своей молодой «развивающейся» дочери, как помогают молодым «развивающимся» государствам… Им тоже, кажется, не хватает.
«Послушала бы тетя Зина, как эта „провинциалка“ мыслит!» – подумал я.
– Так вот… Я приняла решение, которое излагаю тебе не для обсуждения, а просто к сведению. Возьму в институте академический отпуск… Кстати, почему он так называется? Похоже, что создан для академиков! Поеду на строительство «зоны отдыха». К нам, под Кострому… Чтобы одни отдыхали, другие должны поработать! Или телеграфисткой буду… в две смены. Я окончила курсы. Накоплю денег… И никакого трагизма! Сейчас пойдем за билетом.
В руке у нее были зажаты бумажки.
Я бросился делать ей предложение: «Будем жить в нашей двухкомнатной квартире. Сложимся втроем – и материально, как говорится, вытянем!»
Но все это я произнес мысленно… Потому что в отличие от Любы не умел принимать решений. Не привык. Баржа на реке, особенно при бурном течении или в незнакомых местах, сама дорогу не выбирает. Она движется в фарватере своего буксира.
– Пойдем к тете Зине! – воскликнул я. И схватил ее за руку. – В кассу я тебя не пущу!
«Будь моей женой! Согласись… – должен был я произнести громко, не раздумывая, чтобы заглушить все ее сомнения. – Сейчас же, в эту минуту, стань моей невестой. Раз я первый, кому ты доверяешь свои планы, сомнении. Первый, к кому торопишься в трудную минуту…»
Но я этого не произнес. Потому что рядом не было тети Зины. А я плыл по ее течению. Баржа… Баржа! Это слово уже не было в моем представлении связано с речными просторами, волнами, берегами. Все – и течение, и буксир, и баржа – приобрело лишь обидный, иносказательный смысл. Мои поступки, незначительные и редкие, не принадлежали мне. Я был лишь исполнителем чужих решений, а не их создателем, не изобретателем их. И то смелое, единственно верное, что я должен был произнести, никак не произносилось. Язык мой и воля были не на хлипком собачьем поводке, а на давно и туго натянутом тросе. Почему же раньше я не замечал этого? Может быть, мне это было удобно?
Люба, наверно, не согласилась бы на мое предложение. Но я обязан был его сделать.
– Пойдем к тете Зине! – сказал я. – Там все решится!
– Что «все»?
– Вообще все! Идем…
Какое бы твердое намерение ни владело человеком, но если оно касается его личной жизни и перемен в ней, он испытывает неуверенность (пусть самую малую!) и становится податлив чужим советам, склонен выслушивать их.
Люба, не разжимая руки, в которой были скомканы деньги на билет, все же пошла за мной.
* * *
Только сегодня могу дописать то, что случилось вчера. Не уверен, что сумею все воспроизвести точно, «воссоздать», как пишут в критических статьях. Но попытаюсь.
Я все время стремлюсь поточнее «воссоздавать» – и дневник, как я уже писал, начинает походить на рассказ или повесть. Но уж такой в моей жизни настал период. По дороге, на улице и в метро, Люба спрашивала:
– Зачем ты тащишь меня к своей тете?
– Все будет в порядке. И никакого трагизма! – ответил я.
Она рассмеялась, а это делает ее более неотразимой, чем мне бы хотелось. Все шедшие навстречу мужчины притормаживали… А женщины, напротив, пригибали головы (чтоб не возникло сравнений!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10