раковина в ванную 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Это чувство вспыхивало в нем всякий раз, когда он слышал такие вопросы. А их задавали не раз и не два — чем чаще видели его вместе с Роминым, тем чаще спрашивали об их приятельстве.
— И каково вам с этим монстром? — отрывисто бросил один любопытствующий.
— Чем это он вам так досадил? — спросил в свой черед Авенир Ильич и с удовольствием отметил снисходительность собственной интонации.
В другой раз он обронил с печальной всепонимающей усмешкой:
— Опережение раздражает.
Наедине с собою он тоже ловил себя на недоумении — чем он привлек к себе внимание незаурядного человека? Тем более, такого колючего. Власти его терпеть не могут, нет повода обвинить в диссидентстве, но их взаимная неприязнь вполне очевидна, секрета здесь нет. Печатают неохотно и скупо, когда печатают, тут же топчут, при этом — с каким-то сладострастием. И заметьте, нет друзей, нет союзников, кажется, нет и доброжелателей, которые бы его поддерживали. Всех отпугивал невыносимый характер и обижало это подчеркнутое стойкое неприятие общности, тесного круга, единой стайки с твердым уставом взаимной выручки, взаимным отпущеньем грехов. Что за радость подпереть человека, который вам никогда не выразит ни благодарности, ни одобрения? Трудно сочувствовать гордецу, не замечающему сочувствия.
И вместе с тем, Авенир Ильич не мог не сознаться себе самому, что Ромин все крепче его притягивает, тем более что в его одинокости, да и в отдельности есть своя магия. Чуть слышный отклик со стороны сладко волнует и, безусловно, способствует самоуважению — что ни говори, а его, именно его Ромин выбрал.
Он редко вспоминал свое детство. Не было никакой охоты. Оно было, в общем-то, благополучным, но память осталась не бодьно радостной. Слишком часто стонало его самолюбие, и все, что он узнавал про себя, его томило и удручало. Драмы маленького человека могут показаться смешными, но только сам он знает их горечь. В душе, родившейся быть ущемленной, плохо рубцуется и царапина. Но застревают на долгий срок всякие глупые пустяки.
Он был тогда еще не Авениром, был Авой, птенчиком, первоклашкой, и почему-то вдруг стал мишенью всегда унизительных приставаний — один одноклассник его невзлюбил. Ходить в школу стало истинной пыткой.
Однажды от полного отчаянья он пожаловался соседскому мальчику.
— Давно бы мне сказал, лопушок, — сказал ему тот, подстерег обидчика и наградил роскошной затрещиной.
— Больше он к тебе не полезет.
— Почему он все время ко мне вязался?
— А он понял, что к тебе можно вязаться.
— Почему ты так думаешь?
— Я не думаю, я знаю.
— Откуда?
— Тебе сколько лет?
— Семь.
— А мне уже девять. Чувствуешь разницу? Молчи, слушай, запоминай.
Если б всегда иметь покровителя — укрыться под крылом, за спиной — жизнь ждет тебя за углом каждодневно! Жить опасно, смертельно опасно, и дело вовсе не в катастрофах. Гораздо страшнее потерь, болезней, летящего в голову кирпича люди, особенно — ваши знакомые. Никто не умеет так метко — прицельно — ударить в твой беззащитный дом, в твой хрупкий сосуд, в твое достоинство — самое уязвимое место. И тут не пожалуешься соседскому мальчику, ты одинок, как холмик в степи. Стоишь на виду, и все уже поняли: вот она, легкая добыча, с этим — пройдет, тут «можно вязаться».
Ромин был прав: его воспитанность — это подсознательный щит, невольная мера предосторожности. Он безошибочно все разглядел — в нюхе и чуткости не откажешь.
Но что заставило этого дьявола к нему потянуться? Странное дело! Может быть, Ромина поманила угаданная им безответность? Вылазки из осажденной крепости уже не веселят, не волнуют, потребовался такой собеседник, который и не завяжет драку и не достанет исподтишка? Устал и он от всегдашней стужи, к ней трудно привыкнуть даже и волку, давно отбившемуся от стаи.
Как бы то ни было, они сблизились, а вскорости перешли на «ты». И, видимо, оба остались в выигрыше. Один получил благодарного спутника, другой — не известную прежде уверенность. То, что нелюдим-пересмешник, славящийся тяжелым нравом и избегающий тесных связей, сделал для него исключение, было красноречивым свидетельством.
Прошел, однако, длительный срок, прежде чем Ромин собрался к ним в гости. И он был нелегок на подъем, «отвык от кухонного общения», и Роза Владимировна тянула, все откладывала «вечерний прием» — предстоявшая встреча ее смущала. Она недовольно спросила мужа:
— Сказал бы, зачем тебе это нужно?
Авенир Ильич заслонился формулой, успешно прошедшей апробацию:
— Мне с ним не скучно.
Этот ответ возвышал его в глазах любопытных. Но Роза Владимировна лишь усмехнулась:
— Встретил человека по росту?
Он покраснел и пробурчал:
— Что ты против него имеешь?
— Я — ничего, но все говорят, что он нагловат и любит хамить.
— Не любит, — сказал Авенир Ильич. — Только когда его допекут.
Тем не менее, визит Константина в «семейный дом», как он подчеркнул, однажды вечером состоялся. В начале девятого прозвучал резкий требовательный звонок, Авенир Ильич отворил дверь, на пороге переминался Ромин. Вид у него был вполне затрапезный, зато в руке пламенели три розы.
Авенир Ильич — несколько театрально — воскликнул:
— Добро пожаловать! Ждем.
В прихожую, не спеша, вошла Роза.
— Ждем, ждем, — повторил он. — Рад тебя видеть. Тем более, с розами. А это и есть одноименная Роза Владимировна.
Вручив ей цветы, Ромин вздохнул:
— Все-таки тускло гостеприимство современного человека. В античности хозяин встречал пришельца значительно сердечней: «Входи, странник! Жена, омой ему ноги».
— Ну уж нет, — без улыбки сказала Роза, — на это вам не стоит рассчитывать.
— О том и речь. Все мы подсохли. Простите, Розалия Владимировна.
— Я не Розалия, если позволите. Роза — мое большое имя.
— Жаль. Розалия дает больше простора. И небо Италии, и прелести талии. Но сердце Розалии молчит, и так далее.
— Было, было… опаздываете на полтора века.
— Ну и шут с ним. Что хорошо, то мое.
За столом он продолжал в том же духе. Не то поддразнивал, не то льстил. Тут-то в первый раз он ее назвал Черной Розой, а Авенир Ильич стал «золотым, как небо, АИ». Оба прозвища оказались живучими.
Напряжение понемногу спадало. Ромин исправно пил за хозяйку, отпускал ей щедрые комплименты. Авенир Ильич был почти уверен, что гость подшучивает над Розой. Но видел и то, что она распогодилась — смеется, старается не отстать, дает понять, что не лыком шита. Когда Ромин назвал себя Фомой Неверным, она с удовольствием объявила:
— Ваш день на светлой седмице — последний.
— Ну, если он последний, то — мой.
— Фому Неверного в этот день чтут.
— Значит, я никакой не Фома. Невозможно представить, чтоб меня чтили.
— Все еще впереди, — сказала Роза. — Вы что-нибудь пишете сейчас?
Ромин изобразил задумчивость и доверительно сообщил, несколько раз потерев свой лоб (жест, предварявший его монологи):
— Давно уже хочется написать о героическом комаре. Вам, разумеется, известно, что только комарихи жужжат, когда нападают на нашу плоть. И вот в душе моего комара рождается и крепнет протест — он хочет доказать соплеменникам, что этот трубный звук при атаке, эта воинственная песнь, рог Роланда — вовсе не привилегия высокомерных амазонок. Он пытается увлечь всех самцов своей патетической инициативой. Однако же те его не понимают. Они охраняют свое преимущество коварного беззвучного штурма, который им почти гарантирует успех и сохранение жизни.
— О, Господи, чем же это кончается?
— Друг мой, чем это может кончиться? Герой обречен и, естественно, гибнет, силясь исполнить предсмертную арию.
Авенир Ильич слушал их диалог, стараясь подавить раздражение. Его сердило гаерство Ромина, сердила Роза с ее оживленностью, сердит он был и на себя самого — злится, когда нужно посмеиваться. В этой манере их гость разговаривает всегда и со всеми, таков этот стиль, но, черт возьми, он и Роза
— не все. Смутное чувство не уходило.
Провожая Ромина, Роза Владимировна осведомилась:
— Уютно ль вам было?
Он приложился к ее ладони.
— Весьма. Как выразился Державин, «тут азиатских домик нег».
— Просто страх берет, как вы проницательны вместе с вашим Державиным, — сказала она.
Оставшись наедине с женой, Авенир Ильич ворчливо заметил:
— Очень уж ты развеселилась.
Она фыркнула:
— За тебя отдувалась. Сидишь, как будто ты на собрании.
Уже перед сном, подавив зевок, Роза Владимировна сказала:
— Дружок твой не отличается тактом, но на сей раз ты был прав — с ним не скучно.
Неожиданно она рассмеялась.
— Ты — чему? — спросил Авенир Ильич.
— «Тут азиатских домик нег». Ну и фрукт! Это ж надо было вообразить.
«С ним не скучно» — пожалуй, вечер удался. Авенир Ильич усвоил давно — самым суровым осуждением было в устах жены слово «скучно». То и дело Роза грустно роняла: скучное зрелище, скучная книжка. Чаще всего: скучные люди.
Она нелегко сходилась с кем-либо. Он полагал, что тут виной ее незадавшаяся деятельность. Когда-то в институте Тореза Роза исправно учила голландский. Не самый популярный язык — впору рассчитывать на востребованность
— но он ей практически не пригодился. Время от времени переводит, но делает это без всякой радости. Авенир Ильич встречал переводчиков — фанатиков своего призвания, истинно одержимых трудяг. Роза совсем на них не походит. Вроде бы все могло состояться — есть вкус, есть ощущение стиля, но вот слова ей не подчинялись, они не желали стать по местам .
— Ты можешь найти другое занятие, — сказал он однажды.
Она усмехнулась:
— Какое? Идти в Софьи Андреевны и перебеливать твои опусы?
Он был обижен и огорчен. Холодно возразил:
— Зачем же? У нас на дворе — конец столетия. Можно перестучать на машинке.
И больше не поднимал этой темы.
Визита Ромина он опасался. Его манера, ее обидчивость — жди беды. Но, кажется, пронесло.
Их малопонятное приятельство сложилось на самом рубеже семидесятых-восьмидесятых — странное выморочное время. Казалось, оно уткнулось в вату и исчерпало свою энергию. Вязкая неподвижная жизнь втягивала в свой медлительный ритм. Катится старый почтовый поезд, подолгу застревая на станциях, катится незнамо куда. И те, кто заполнил его вагоны, тоже не знают, куда они едут, тихо покачиваются на стыках и дремлют под перепляс колес. Не все ли равно, куда доставят? Окрестный пейзаж точно выцвел и вымер. Нервные взрывчатые люди унявшегося десятилетия с их холерическим темпераментом мало-помалу вышли из моды. Все прочие словно внезапно прозрели и поняли скоротечность сроков. Родился спрос на преуспеяние, которому ничуть не мешала укоренившаяся презрительность к тем, кто сумел его достичь. Стагнация, возможно, пованивает, зато, как всякая анестезия, и усыпляет, и примиряет. Стоит тебе привыкнуть к запаху — и видишь, что это и есть стабильность, которой так взыскует душа. Чем меньше надежд, тем устойчивей быт. За ваше лояльное поведение вас поощрят — вам будет позволено отколупнуть свою изюминку с праздничного кулича. Опальные люди внезапно утратили свой патетический ореол, их независимая манера стала вызовом, стала дурным тоном, не привлекала, а раздражала. Похоже, что вы, любезный друг, не прочь нам показать нашу малость. Что ж, утешайтесь своей особостью. Мы устали — от нее и от вас.
Белая полоса удачи! Авенир Ильич не однажды слышал, что в жизни каждого литератора бывают подобные повороты — фортуна вдруг постучится в дверь, — но с недоверием относился к таким утешительным историям. И вот преприятнейшее событие случилось не с кем-нибудь, с ним самим! Повесть его не только издали, еще и благосклонно отметили едва ли не в самом влиятельном органе. Роза Владимировна с удовольствием коллекционировала поздравления, сам же он следил за собой, старался не уронить себя радостью.
Что Ромин ему не позвонил, было естественно, Ромин в газеты заглядывал лишь по большим праздникам, книжку, подаренную ему, он в свое время перелистал и ограничился усмешкой: «На двести страниц ближе к бессмертию» — тогда Авенир Ильич сделал усилие, чтоб не обидеться, и теперь ему хотелось, чтоб Константин услышал о похвальной статье. Сказать или мудрей промолчать? Авенир Ильич вполне понимал, что говорить о своей удаче — самое последнее дело, тем более, не составляло секрета стойкое отношение Ромина к официальному одобрению. И все же не сумел удержаться, то было свыше его возможностей. С кривой улыбкой, стыдясь своих слов, он сообщил о славном событии.
— Каков наш АИ! — воскликнул Ромин. — Он ухватил Саваофа за бороду!
— Сподобился… — Авенир Ильич изобразил недоумение.
— Ну что ж, — сказал Ромин, — с его бороды хоть шерсти клок… я тебя поздравляю. Авось это как-нибудь поспособствует твоим делишкам. Супруга рада?
— Не знаю, — сказал Авенир Ильич. — Да ладно… не бог весть какое дело…
Он уже мысленно клял себя за то, что не совладал с собою. Эту реакцию он предвидел. Другой не могло и быть. Смешно.
— Ты не обиделся на меня? — прищурился Ромин.
— Я? За что же?
— За недостаточный энтузиазм.
«Не чуток душой, да чуток ухом», — вздохнул про себя Авенир Ильич. Вслух же сказал:
1 2 3 4 5 6 7 8 9

 https://sdvk.ru/Komplektuyushchie_mebeli/akvaton-tigoda-70-product/ 

 Керранова Montana 307x307