https://www.dushevoi.ru/products/sushiteli/Terminus/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


- А как звать?
- Василий, - не сразу и неохотно ответил курянин.
Было ясно, что он не хочет говорить про себя, и солдат замолчал, снимая кипящий чайник с огня.
Молокане зажгли за углом барака костёр, яркие отблески огня лизали жёлтый тёс стены, она качалась, таяла - вот-вот польётся золотым ручьём по тёмной земле.
Невидимые нами плотники всё громче пели, басы скучновато выводят:
Возопой, андел свят...
Высокие голоса недружно и холодно откликались:
Возопой!..
- Христу славу, андел свят,
Возопой!..
- Воспоём и мы с тобой,
Андел свят...
Это пение, не мешая слышать плеск воды и шорох камня в мелком русле реки, было ненужно здесь и возбуждало досаду на людей не умеющих найти песню, которая звучала бы в лад со всем живым, что вздыхает вокруг них.
В ущелье совсем темно, только устье ещё не завешено чёрным пологом южной ночи, и синевато-светел блеск реки там, где она выбегает в долину, прикрытую густо-синим туманом.
Во тьме один из камней стал похож на монаха: стоя на коленях, согнув голову в острой скуфье, он молится, и лицо его закрыто руками.
Мне вспомнилось, как однажды в Задонске, на монастырском дворе, вот такой же тёмной и жаркой ночью, сидя у стены длинного здания келий, я рассказывал послушникам разные истории, - вдруг из окна, над моей головой, кто-то сказал ласково и молодо:
- Благослови вас матерь божия на доброе миру!
Окно закрылось раньше, чем я успел увидеть, кто сказал эти слова, но там был хромой, большеглазый монах, очень похожий лицом на Василия, вероятно, это он пожелал добра людям: бывают такие минуты, когда всех людей чувствуешь как своё тело, а себя - сердцем всех людей.
...Василий не торопясь ест хлеб; отломив от краюхи небольшой кусок, он расправляет им усы и аккуратно прячёт в рот; около ушей под кожей у него катаются шарики.
Солдат - поел, он ест мало и лениво; бережно достал из-за пазухи трубку, насовал в неё табаку, достал пальцами уголь из костра, закурил и, прислушавшись к пению молокан, сказал:
- Сыты, а - воют! Всё с богом спорятся.
- А тебе что? - улыбнувшись, спросил Василий.
- Не уважаю я этот народ. Не столь они праведники, сколько привередники... бог у них - первое слово, а второе - целковый...
- Вот ты как? - удивлённо воскликнул Василий и звучно засмеялся, со вкусом, сквозь смех, повторив:
- Бог - первое слово, второе - целковый! Это, земляк, очень верно! Ну, а всё-таки, - ласково заговорил он, - стеснять людей не надо. Ты - их будешь стеснять, они - тебя, - что толку? У нас и так рта открыть нельзя, своё слово сказать - сейчас все кулаки в твои зубы...
- Положим - так, - примирительно сказал солдат, взял в руку квадратный отрезок тесины и внимательно стал осматривать его.
- А какой ты народ уважаешь? - спросил Василий, помолчав.
Солдат, окутав лицо своё серым облаком дыма, сунул отрезок в огонь.
- Уважаю я, - начал он внушительно, - русский народ, настоящий, который работает на трудной земле. А которые здесь - что такое? Здесь жить просто: и всякого злаку больше, и земля лёгкая, благодушная, - копнул её она и родит, на - бери! Здесь земля - баловница! Прямо сказать - девка земля: раз её коснулся, и ребёнок готов...
- Так, - сказал Василий, прихлёбывая чай из жестяной кружки. - А я бы вот всех из России сюда перевёл.
- Это - для чего?
- Чтобы жить.
- А там - не умеют?
- Ты зачем сюда сошёл?
- Я? Я человек одинокий.
- А отчего ты одинок?
- Ну... так мне положено! Судьба такая, стало быть...
- Тебе бы подумать, - зачем она такая...
Солдат вынул трубку изо рта, отнёс руку с нею в сторону, а другою рукой удивлённо огладил своё плоское лицо. Он - помолчал и вдруг ворчливо заговорил обиженным голосом, неуклюжими словами:
- Зачем, зачем! Причинов для того многое количество! Напримерно: которые люди живут-думают несогласно со мной, то они мне все неприятны, и я от них отхожу прочь. Я - не поп, не становой или, там, что... Подумал бы! Ты один думаешь? Умник...
Он вдруг рассердился, сунул трубку в рот и замолчал, нахмурясь, а Василий поглядел на красное пред огнём его лицо и тихонько сказал:
- Вот то-то и оно, ни с кем не согласны мы, а своего устава у нас нету. Живём без корней, ходим из стороны в сторону, да всем мешаем, за то нас и не любят...
Солдат выпустил изо рта облако дыма и спрятался в нём. Хороший голос был у Василия - гибкий, ласковый, слова он выговаривал чётко и кругло.
В лесу назойливо кричит горная сова - пышная, рыжая птица с хитрым лицом кошки и острыми серыми ушами. Однажды я увидел эту птицу днём среди камней, над головою у себя, и очень испугался её стеклянных глаз: круглые, как пуговицы, они были освещены изнутри каким-то угрожающим огнём, с минуту я стоял, обомлев от страха, не понимая - что это?
- Откуда у тебя трубка такая хорошая? - свёртывая папиросу, неожиданно спросил Василий. - Старая, немецкая трубка...
- Не боись, не украл! - ответил солдат, снова вынув трубку и с гордостью оглядывая её. - Женщина одна подарила...
И, злодейски подмигнув, вздохнул.
- Рассказал бы - как? - тихонько предложил Василий и вдруг, взмахнув руками, потягиваясь, с тоской пропел:
- Ночи же здесь... не дай бог какие злые ночи! Будто хочется спать, а - не спится, и гораздо лучше спишь днём, в тени где-нибудь. А ночами просто с ума сходишь, всё думается не знай о чём. И сердце растёт, поёт...
Внимательно вслушиваясь, солдат удивлённо открывал рот, белые брови его вползали всё выше.
- И у меня тоже! - тихо сказал он. - Всегда, почитай... Что такое?
Я хотел сказать:
"И у меня тоже, братцы!"
Но они так странно всматривались друг в друга, точно каждый только сейчас увидал другого против себя. И тотчас же озабоченно, наперебой стали опрашивать один другого - кто, где был, откуда и куда идёт, - точно родственники, неожиданно встретившиеся и только сейчас узнавшие о своём родстве.
Над богатым огнём костра молокан протянулись чёрные, лохматые лапы сосен, - словно греются, ловят огонь, хотят обнять и погасить его. Иногда огонь потянет к реке, красные языки высунутся из-за угла барака, - кажется, что барак загорелся. Ночь становится всё гуще, душистей, всё ласковее обнимает тело; в ней купаешься, как в море, и как морская волна смывает грязь кожи, так и эта тихо поющая тьма освежает душу. Такими ночами душа одета в свои лучшие ризы и, точно невеста, вся трепещет, напряжённо ожидая: сейчас откроется пред нею нечто великое.
- Кривая? - тихо спрашивает Василий, а солдат не торопясь говорит:
- Сызмала, пяти годов упала с воза, ушибла глаз, вытек. Ну, это у неё не заметно: просто закрыт глазок. И вся она - аккуратная, круглая. Доброты в ней, гляжу, - как воды в ручье этом, неистребимо много! Ко всему свету добра: ко скоту, к нищему, ко мне. Защемило мне сердце: эх, думаю, чего с солдатом не бывало? Ну, пускай, хозяйская она любовница, а - попробую! Так, сяк - ничего! Выставит локоть супротив меня, и - кончено!..
Василий лежит на спине и, шевеля усами, жуёт былинку; глаза у него широко открыты, и ясно видно: левый глаз больше правого. Солдат сидит у его плеча, помешивая в костре обгорелым сучком, над костром летают золотые искры, какие-то серые мошки безмолвно вьются над ним, тяжёлыми хлопьями падают в огонь ночные бабочки и, потрескивая, сгорают. Я лежу и, слушая знакомую мне историю, вспоминаю людей, мимо которых когда-то прошёл, слова, коснувшиеся сердца.
- Вот раз я собрался с духом, застиг её в амбаре, прижал в угол и говорю:
1 2 3 4 5 6 7
 https://sdvk.ru/Smesiteli/dushevye-systemy/ 

 Kutahya Seramik Palazzo