душевая кабина без крыши 

 

И только часть этой части все теснее смыкается с Патриархией, открыто говоря о необходимости для власти православного идеологического фундамента. В этой статье уже упоминались Сергей Пугачев, Георгий Полтавченко (считающий Россию богоизбранной страной в том же смысле, в котором богоизбран еврейский народ), Петр Латышев, Виктор Казанцев. Пока эти люди не доминируют политически. А кроме того, пока не видно сложившейся вокруг них разработанной политической или идеологической программы, реализация которой могла бы привести к установлению православного, в идеологическом смысле этого слова, авторитарного режима.
Патриархия, разумеется, пользуется покровительством многих (далеко не только вышеперечисленных) чиновников и политиков для ограничения влияния инославных и иноверцев, для ограничения иных православных юрисдикций (мы не оцениваем здесь эти разделения с канонической точки зрения), для приобретения различных привилегий и для получения государственной поддержки в деле прямой, а чаще косвенной, православной проповеди (главное здесь – образовательные проекты и доступ к проповеди через СМИ). Но, во-первых, реальные успехи не так уж велики: нет существенного расширения материальной базы, заглох (в сравнении с серединой 90-х) околоцерковный бизнес, нет продвижения к доступу к СМИ, почти или совсем (оценки тут разные) не усиливается практическая дискриминация иных религиозных организаций, внедрение православия в школы идет крайне медленно.
Во-вторых, описываемое нами поведение естественно для религиозной организации (и практикуется, по возможности, отнюдь не только РПЦ). Оно предосудительно, когда переходит в религиозную или этническую ксенофобию или в призывы к прямой дискриминации. Но такие вещи не являются позицией Патриархии, а стремление к «православизации всей страны», как бы оно ни было неприятно секулярно настроенной части общества, естественно для Русской Православной Церкви. Оно подразумевает даже изменения в конституционном строе страны, но все-таки – не возврат в дореволюционное состояние (что просто невозможно), а лишь некоторую степень десекуляризации, достаточную для вывода Церкви из нынешнего полумаргинального состояния, но не допускающую серьезного вмешательства государства во внутреннюю церковную жизнь. То, что такое вмешательство есть неизбежное следствие укрепления статуса, в Патриархии поняли уже давно.
Конкретная граница желательной десекуляризации, конечно, не провозглашается, но, надо полагать, и не установлена. Можно опасаться разве что того, что со временем представления в Патриархии о пределах десекуляризации станут существенно радикальнее, чем сейчас.
Заслуживает внимания модель, выдвинутая Александром Солдатовым. Он описывает РПЦ как «коллективного олигарха» в том смысле, которое приобрело это слово в современном русском политическом языке. «Олигарх», как и положено, стремится к материальным дивидендам и к причастности власти – в качестве гарантии этих самых дивидендов. Только основным активом этого «олигарха» является не сумма предприятий и финансовых инструментов (хотя и это, конечно, есть), а «символический капитал» религиозных, но главное – моральных и культурно-исторических, символов, которые монополизированы в значительной степени РПЦ (по мнению Солдатова, неправомерно). Власть нуждается в этих символах, а «коллективный олигарх» как бы дает их напрокат в обмен на коммерческие и политические дивиденды, символы же от этого изнашиваются и постепенно теряют свою ценность.
Модель Солдатова представляется нам достаточно удачной для описания многих текущих коллизий в государственно-церковных отношениях: в конце концов, кремлевско-белодомовские деятели и даже члены Синода сформировались как политики именно в «олигархические» 90-е. Но эта модель существенно неполна, так как у большинства участников церковно-государственных отношений есть все же и иные мотивы.
В «олигархической» модели претензии РПЦ должны быть сугубо консервативны, как и у любого олигарха, а путинское государство должно стремиться к «равноудалению», что в случае с «символическим капиталом» должно означать перехват образующих его символов в пользу «казны», то есть официальной идеологии, или подконтрольных «новых олигархов». На практике же все происходит наоборот: Церковь (при поддержке своих идейных союзников в обществе) пытается навязать государству часть своего «символического капитала», а оно отказывается, сохраняя в целом секулярную идеологию и вовсе не пытаясь поддерживать конкурентов Патриархии. Существенные отклонения от секулярности в идеологии, как мы уже отмечали, практикуются лишь ограниченной группой деятелей.
Наконец, если перейти к модели взаимодействия власти и Церкви как независимых идеологических центров, существует мнение, что начало путинского правления характеризуется сближением идеологии Церкви и идеологии общества и государства.
Крайний консерватизм в Церкви до сих пор остается отражением ее маргинального положения в обществе… Более того, динамика «православной консолидации» во многом оказалась в русле общей динамики российского политического сознания, разочарованного неудачами реформ и не готового к демократической «культурной революции». В наглядно проявившемся с начала путинского периода стремлении к консолидации общества, к «собиранию государства» и ограничению свободы, «которую мы не сумели переварить», Церковь стала силой, в значительной мере определившей этот поворот. В этом смысле она оказалась вовсе не инертной массой, а институтом, тонко чувствующим и даже направляющим общественные веяния.
Разумеется, внутренняя динамика в Церкви не может не коррелировать с динамикой всего общества. Иное дело, что механизм взаимовлияния неясен. Чаще всего утверждается, что общество (и государство) гораздо сильнее влияет на внутреннюю жизнь Церкви, чем наоборот.
Нам же кажется, что именно в идеологической области государство сейчас не очень-то совпадает с Церковью. Нельзя не заметить, что, по сравнению с последними годами ельцинского правления и первым годом путинского, российская власть теперь лучше знает, чего хочет, в том числе – от общества. С другой стороны, Церковь все откровеннее настаивает на предоставлении ей больших возможностей влияния на то же общество. Но хотят-то Кремль и Патриархия от обществ – разного, и по сравнению с 1999-2000 годами эта разница стал больше.
Тогда Россия была «примаковской» – левоцентристской во внутренней политике и жестко антизападной во внешней. Это вполне гармонировало с позициями Патриархии – довольно левым пониманием социально-ориентированной экономики и антилиберальной доктриной митр. Кирилла. С тех пор Путин свернул (пусть очень ограниченно) направо в экономике и после 11 сентября довольно определенно переориентировался на Запад в международной политике, а вот РПЦ осталась на тех же позициях. В области идеологии позиция Патриархии только упрочняется (см. выше), а в области экономики левоцентристская ориентация снова была подтверждена в декабре 2002 года на седьмом Всемирном русском народном соборе, темой которого стали «Вера и Труд».
Церковь последние десять лет медленно, но верно дрейфует прочь от любых либеральных веяний, и в обозримом будущем изменить направление этого движения будет очень трудно, если вообще возможно. Государство же в последние годы сочетает в самом себе противоречивые в этом смысле тенденции.
Это различие создает и определенное субъективное затруднение в церковно-государственных отношениях: если государство пойдет по пути, явно или неявно проторенном Церковью, это даст лидерам Церкви основание считать себя «флагманом» общего движения и активнее предлагать себя в этом качестве государству. Власть же себя в роли «ведомого», естественно, не мыслит, и в обозримом будущем по-прежнему будет рассматривать РПЦ лишь как один из второстепенных объектов политического поля, подлежащих определенному политтехнологическому воздействию.
С другой стороны, экономический курс Путина неустойчив, антизападные настроения в политической элите по-прежнему очень сильны, да и вообще, имперский дух этой элиты отнюдь не выветрился в путинские годы. Так что расхождения власти и Церкви, в принципе, снова могут сократиться до уровня «примаковского» 1999 года. И во власти есть силы, сознательно работающие на устранение этих расхождений, причем – в сторону Патриархии.
А пока сложившаяся конфигурация не задает определенный вектор развития церковно-государственных отношений. К тому же, этими отношениями занимаются не столь многие высокопоставленные чиновники, чтобы это привело к серьезным переменам. Но таких чиновников стало заметно больше, чем три-пять лет назад, причем пополняются их ряды преимущественно за счет тех, кто разделяет идею использования православия как идеологической основы власти. И вот это дает серьезные основания для опасений.

1 2 3 4 5 6 7 8
 интернет магазин сантехники Москва 

 Альма Керамика Эста