находятся на строительном рынке 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Но почему Юрий? Были же другие, много, любой другой мог быть наказан, ибо акт уничтожения был задуман Генрихом скорее как символический. Юрий был почему-то неприятнее ему, чем все другие бывшие любовники Евгении. Он наглый человек, и, как никто, подходит на роль символического чучела врага. Так, в обиженных Америкой странах мира толпа, демонстрируя, сжигает чучело американского президента. «Мир отхватил у меня лживую, блудливую, но любимую мной Евгению, мир должен быть наказан за свое преступление. Юрий — часть мира, и он делал, его хуй побывал в моей бывшей жене — он должен быть убит».
«Нет, какой же я сумасшедший, я здраво рассуждаю, — решил Генрих. — Правда, я рассуждаю как сверхчеловек. Просто человек смирился бы с обидой. «Они» отняли у нас права защитить себя, отняли право убить, защищая неотъемлемое право живого существа на убийство, такое же право, как право насытиться, биологическую необходимость отняли «они» у нас. «Они» и их законы оставили меня в свое время беззащитным перед произволом Евгении и всех ее самцов…»
— Хэй, — сказала девчонка, — куда мы идем, Генри? И почему ты так летишь, ты не можешь идти чуть медленнее?
— Прости, kid, — извинился Генрих, — я задумался. Мы должны зайти ко мне домой, я хочу захватить кое-что…
— Карманную гильотину, — мрачно сострила девчонка…
— Почти угадала, — сказал Генрих, — почти.
21
— Как офицер, — объяснял Генрих девчонке, — как русский офицер, я повинуюсь приказу сверху и не имею права рассуждать. Я принимал присягу… Нравится мне акция или нет, я обязан…
Генрих врал Алиске, в двух словах пытаясь намекнуть ей на то, что «ликвидация», в которой девчонка согласилась участвовать добровольно, — задание, миссия, а не его личная авантюра. Они неуклонно приближались к небольшой улочке, перпендикулярной бульвару Монпарнас, где находилось ателье Юрия, оно же — его квартира… В руке у Супермена болталась пластиковая сумка с двумя бутылками вина и банкой хлороформа. Сзади, за поясом брюк, в углублении позвоночника, крепко прижатая брючным ремнем, сидела «беретта». Гордая, девчонка легкомысленно сунула было «браунинг» в карман зеленого мундирчика, но Супермен не только заставил ее надеть поверх мундирчика свою бесформенную куртку хаки и положить «браунинг» во внутренний карман куртки, но и надеть на голову вязаную хоккейную шапку Супермена, полностью скрывающую не совсем обычную прическу девчонки. Успех их предприятия зависел от их собственной осторожности. Ни свидетелей, ни следов не должно быть. У папы Генриха и у девчонки Алис лежало в карманах по паре вязаных перчаток. На всякий случай.
— Осень, — неостроумно заметила Алиска, поддевая ногами листья каштанов на тротуаре бульвара Распай, по которому они сейчас шли. — Ты любишь осень, Генри?
— Да, — сказал Супермен, с готовностью поддержав неловкий разговор о погоде. Им сейчас нужно было говорить именно о невинных и пошлых вещах. Было бы солнце, можно было бы долго и скучно говорить о солнце, о том, что сейчас жарко. В конце концов, они шли убивать человека…
— Да, осенью жизнь становится яснее, после лета, с его активностью и воодушевлением, можно присесть у камина и подумать, пуская клубы душистого дыма к потолку… Подумать о жизни, взвесить прошлое на невидимых весах, тихо и не спеша распланировать будущее.
— Bay, красиво как заговорил, Супермен, — девчонка заискивающе засмеялась. И затихла опять.
И Генрих молчал. Шли и молчали.
Октябрьский воздух над бульваром Распай был теплым и влажным, и, хотя день прошел без дождя, было очевидно, что дождь готов закапать с горелого блеклого, ночного уже неба каждую минуту. Было одно из тех трогательных состояний природы, когда достигнутое равновесие тепла и холода, жизни и смерти вот-вот нарушится одной-единственной каплей, одним облаком, порывом ветра, одним лишним градусом температуры, и начнется обвал. Сместятся предметы, загудят ветки, опадут сразу все листья, и начнется другое.
Генрих подумал о том, что хорошо бы зайти в кафе и просидеть там, болтая с девчонкой, весь вечер, что ему не хочется идти и убивать морщинистого, средних лет человека с седыми волосами, вечно заспанным взглядом, шарфом художника у горла, почему-то выбравшего себе, кроме профессии художника, еще и совсем ему не подходящее нелепое амплуа соблазнителя. У Генриха даже схватило живот, как бывало с ним всю жизнь в случаях крайнего волнения. К случаям крайнего волнения относились вначале только экзамены в школе, но с течением жизни уже немало происшествий вызывало у Генриха спазмы в животе…
Генрих поймал себя на том, что он надеется, что Юрий окажется в ателье не один, и тогда казнь придется отменить. Перед тем как выйти из дома, Генрих набрал номер телефона Юрия и услышал глухой, отдаленный голос, спросивший по-русски: «Да?» Генрих оставил голос без ответа, он положил трубку. Юрий был дома, увы. Теперь единственная надежда была на то, что он не один в ателье.
Генрих посмотрел на девчонку. Она шла рядом, послушно двигаясь с папой Генрихом в сторону убийства. Девчонка молчала, у нее были свои мысли, мысли английской девочки по поводу того, что им предстояло. Генрих был уверен, что ее мысли были героические, шпионские и имели отношение к комиксам, и фильмам, и книжкам о шпионах и наемниках. Девчонке было нелегко, но легче. Девчонка боялась, вне сомнения, но боялась другого, боялась, что струсит во взрослом мире Генриха Супермена.
И Генрих боялся, что струсит в мире Супермена. Потому он еще раз, тщательно, деталь за деталью, постарался воспроизвести всю боль, которую он, Генрих, испытал одиннадцать лет назад. Боль пришла, когда он вспомнил себя, беспомощного и несчастного, в тонком кожаном пальто, на лондонских улицах в ту же жесточайшую зиму, перешедшую в весну, когда Евгения ушла от него. Евгения в это время получала удовольствие с юриями мира. Еще тогда Генриху по ночам снились сцены казней, которым он подвергает своих осчастливленных Евгенией противников. Генрих отказывался видеть в сексе только секс, как видела или старалась видеть Евгения мужской член, снующий в отверстии между ее ногами. И только. Для него сексуальный акт Евгении с другим мужчиной был предательством его, Генриха. Генрих верил и верит, что сексуальный акт — это победа мужчины над женщиной, сперма, вышвырнутая мужчиной в глубину женщины, символ завоевания ее. Захватить женщину Генриха — значит победить его. Так было во времена, когда одетые в шкуры генрихи и юрии жили в пещерах, так есть и сейчас, когда они живут на улицах и бульварах Парижа.
«Он должен быть убит», — торжествующе опять убедил себя Генрих, уже не стесняясь слова «убит» и не заменяя его стыдливыми эпитетами. Справедливость должна восторжествовать. Супермен не имеет права жить с униженной памятью. Убить Юрия — убить чувство униженности в себе.
Супермен взял за руку девчонку, они осторожно повернули на ту улицу, где жил Юрий. Рука девчонки благодарно дрогнула, часть решительных суперменовских биотоков, перелившись из ладони в ладонь, успокоила девчонку. Сверхпара осторожно двинулась по стороне улицы, противоположной той, на которой находился дом негодяя.
— Нас никто не должен видеть, — сказал Генрих Алиске. — Если кто-нибудь встретится нам по пути или в подъезде его дома, старайся не показывать лица — наклонись поправить чулок, зашнуровать ботинок, что угодно, но лица твоего никто не должен видеть…
— Понятно, — с готовностью согласилась Алис.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64
 https://sdvk.ru/Mebel_dlya_vannih_komnat/S_podsvetkoy/ 

 Евро-Керамика Тренто