Недорогой магазин dushevoi 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

В следующую секунду Лаврентий Петрович проснулся совсем и разом понял загадку: плакал кто-то взрослый, плакал некрасиво, давясь слезами, задыхаясь.
– Кто это? – испуганно спросил Лаврентий Петрович, но не получил ответа.
Плач замер, и от этого в палате стало еще печальнее и тоскливее. Белые стены были неподвижны и холодны, и не было никого живого, кому можно было бы пожаловаться на одиночество и страх и просить защиты.
– Кто это плачет? – повторил Лаврентий Петрович. – Дьякон, это ты?
Рыдание словно пряталось где-то тут же, возле Лаврентия Петровича, и теперь, ничем не сдерживаемое, вырвалось на свободу. Одеяло, укрывавшее о. дьякона, заколыхалось, и металлическая дощечка дребезжащим стуком ударилась об железку.
– Что ты! Что ты! – бормотал Лаврентий Петрович. – Не плачь.
Но о. дьякон плакал, и все чаще ударялась дощечка, сотрясаемая рыдающим и бьющимся телом. Лаврентий Петрович сел на постель, задумался и потом медленно спустил на пол затекшие ноги. Когда он встал на них, в голову ему ударило чем-то теплым и шумящим, – словно целый десяток жерновов завертелся и загрохотал в его мозгу, – дыхание прервалось, и потолок быстро поплыл куда-то вниз. С трудом удержавшись на ногах от приступа головокружения, ощущая толчки сердца так ясно, как будто изнутри груди кто-то бил молотком, Лаврентий Петрович отдышался и решительно перешагнул пространство, отделявшее его от постели о. дьякона, – полтора шага. Здесь ему снова пришлось передохнуть. Прерывисто и тяжело сопя носом, он положил руку на вздрагивающий бугорок, пододвинувшийся, чтобы дать ему место на постели, и просительно сказал:
– Не плачь. Ну, чего плакать?! Боишься умирать?
Отец дьякон порывисто сдернул одеяло с головы и жалобно вскрикнул:
– Ах, отец!
– Ну, что? Боишься?
– Нет, отец, не боюсь, – тем же жалобно поющим голосом ответил дьякон и энергично покачал головой. – Нет, не боюсь, – повторил он и, снова повернувшись на бок, застонал и дрогнул от рыданий.
– Ты на меня не сердись, что я тебе давеча сказал, – попросил Лаврентий Петрович. – Глупо, брат, сердиться.
– Да я не сержусь. Чего я буду сердиться? Разве это ты смерть накликал? Сама приходит… – И отец дьякон вздохнул высоким, все подымающимся звуком.
– Чего же ты плачешь? – все так же медленно и недоуменно спрашивал Лаврентий Петрович.
Жалость к о. дьякону начала проходить и сменялась мучительным недоумением. Он вопросительно переводил глазами с темного дьяконова лица на его седенькую бороденку, чувствовал под рукою бессильное трепыхание худенького тельца и недоумевал.
– Чего же ты ревешь? – настойчиво спрашивал он.
Отец дьякон схватил руками лицо и, раскачивая головой, произнес высоким, поющим голосом:
– Ах, отец, отец! Солнышка жалко. Кабы ты знал… как оно у нас… в Тамбовской губернии, светит. За ми… за милую душу!
– Какое солнце? – Лаврентий Петрович не понял и рассердился на дьякона. Но тут же он вспомнил тот поток горячего света, что днем вливался в окно и золотил пол, вспомнил, как светило солнце в Саратовской губернии на Волгу, на лес, на пыльную тропинку и поле, – и всплеснул руками, и ударил ими себя в грудь, и с хриплым рыданием упал лицом вниз на подушку, бок о бок с головой дьякона. Так плакали они оба. Плакали о солнце, которого больше не увидят, о яблоне «белый налив», которая без них даст свои плоды, о тьме, которая охватит их, о милой жизни и жестокой смерти. Звонкая тишина подхватывала их рыдания и вздохи и разносила по палатам, смешивая их с здоровым храпом сиделок, утомленных за день, со стонами и кашлем тяжелых больных и легким дыханием выздоравливающих. Студент спал, но улыбка исчезла с его уст, и синие мертвенные тени лежали на его лице, неподвижном и в неподвижности своей грустном и страдающем. Немигающим, безжизненным светом горела электрическая лампочка, и белые высокие стены смотрели равнодушно и тупо.
Умер Лаврентий Петрович в следующую ночь, в пять часов утра. С вечера он крепко уснул, проснулся с сознанием, что он умирает и что ему нужно что-то сделать: позвать на помощь, крикнуть или перекреститься, – и потерял сознание. Высоко поднялась и опустилась грудь, дрогнули и разошлись ноги, свисла с подушки отяжелевшая голова, и размашисто скатился с груди массивный кулак. Отец дьякон услышал сквозь сон скрип постели и, не открывая глаз, спросил:
– Ты что, отец?
Но никто не ответил ему, и он снова уснул. Днем доктора уверили его, что он будет жить, и он поверил им и был счастлив: кланялся с постели одной головой, благодарил и поздравлял всех с праздником.
Счастлив был и студент и спал крепко, как здоровый. В этот день девушка приходила к нему, горячо целовала его и просидела дольше назначенного часа ровно на двадцать минут.
Солнце всходило.
5–16 февраля 1901 г.
Комментарии
Впервые – в журнале «Жизнь», 1901, №3, март. Отдельным изданием рассказ выпущен в «Дешевой библиотеке т-ва «Знание», №59 (СПб., 1906).
Рассказ написан в клинике профессора Московского университета М. П. Черинова, где Андреев лечился от неврастении с 25 января по 22 марта 1901 г. Сохранилась фотография, на которой Андреев изображен сидящим за столом с группой больных. На первом плане дьякон заводской церкви с рельсопрокатного завода в Бежицах, послуживший Андрееву прототипом для дьякона Филиппа Сперанского в рассказе. Среди других больных на снимке трудно «опознать» богатого купца, выведенного Андреевым в «Жили-были» под именем Лаврентия Кошеверова, но зато отлично получился третий, правда, эпизодический персонаж рассказа студент Константин Торбецкий – сам Андреев. Андреев писал свой рассказ тайно от секретаря редакции «Курьера» И. Д. Новика, которому должен был из клиники М. П. Черинова отсылать свои новые фельетоны для газеты.
Рукопись «Жили-были» Андреев переслал в редакцию журнала «Жизнь», где с ней познакомился М. Горький. «А «Жили-были» – прекрасно! – писал он Андрееву 5…7 марта 1901 г. из Петербурга. – <…> У вас поднимается настроение» (ЛН, т. 72, с. 85).
Критика встретила рассказ с большим сочувствием, указывая на то, что это «наиболее правдивый и законченный из реальных рассказов г. Андреева» (Русское слово, 1901, 22 октября, №3). Получив от Андреева в подарок «Рассказы», Л. Н. Толстой писал автору из Гаспры (Крым) 30 декабря 1901 г.: «Я уже прежде присылки прочел почти все рассказы, из которых многие очень понравились мне. Больше всех мне понравился рассказ «Жили-были», но конец, плач обоих, мне кажется неестественным и ненужным» (Толстой Л. Н. Переписка с русскими писателями в 2-х томах, т. 2. М., Художественная литература, 1978, с. 408).
Андреев сначала был удивлен тем, что критика предпочла «Жили-были» его «Рассказу о Сергее Петровиче». Он писал А. А. Измайлову в апреле – мае 1901 г. о рассказе «Жили-были»: «Его хвалят и читатели и критики, а я этих похвал не понимаю, и мне рассказ кажется неважным. Правда, форма его лучше, нежели у «Сер<гея> Петр<овича>… (РЛ, 1962, №3, с. 195). Однако позже в письме М. Горькому от 1…10 мая 1904 г. Андреев рассуждал: «Хорошо я пишу лишь тогда, когда совершенно спокойно рассказываю о неспокойных вещах и не лезу сам на стену, а заставляю стену лезть на читателя. «Большой шлем», «Жили-были» – вот мое настоящее» (ЛН, т. 72, с. 212).

1 2 3 4 5 6
 https://sdvk.ru/Smesiteli/Dlya_rakovini/Caprigo/ 

 плитка 200 200