душевой уголок cezares bergamo 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Казалось, он каждый раз точно предвидел ход своего противника.
Дебют был разыгран быстро. Определенный план начал
намечаться только после седьмого или восьмого хода. Чентович
стал дольше обдумывать ходы, из этого мы заключили, что теперь
началась настоящая борьба за инициативу.
Но, откровенно говоря, постепенное развитие партии,
нередкое в серьезных турнирах, нас, непрофессионалов, пожалуй,
даже разочаровало. Чем больше усложнялся рисунок игры, тем все
непонятнее становились для нас позиции противников. Нам было не
под силу разобрать, кто же получил преимущество. Мы только
видели, что отдельные фигуры, пробиваясь вперед, действуют, как
тараны, стремясь прорвать фронт противника, но поскольку каждый
ход этих выдающихся игроков составлял только часть комбинации,
а каждая комбинация -- только часть плана, который, в свою
очередь, осуществлялся только через несколько ходов, то
стратегический замысел, согласно которому игроки двигали свои
фигуры то вперед, то назад, был для нас совершенно непонятен.
Потом нами овладела давящая усталость, вызванная главным
образом тем, что Чентович бесконечно долго обдумывал каждый
свой ход. Это постепенно начало нервировать и нашего друга. С
тревогой заметил я, что чем дольше затягивалась игра, тем
беспокойнее он становился: двигался на стуле, нервно зажигал
сигарету за сигаретой, время от времени хватал карандаш и
что-то записывал, заказывал минеральную воду и жадно глотал
стакан за стаканом. Было очевидно, что мозг его конструировал
комбинации в сто раз быстрее, чем мозг Чентовича. Каждый раз,
когда тот после бесконечного раздумья неловко брал фигуру и
решался передвинуть ее, наш друг, улыбнувшись, как улыбается
человек, давно ожидавший чего-то и наконец дождавшийся, сразу
же делал ответный ход. Видимо, он со своим живым, подвижным
умом успевал заранее исследовать все возможности, открывшиеся
противнику. Чем дольше обдумывал каждый ход Чентович, тем
нетерпеливее становился доктор Б., злобно, почти враждебно
сжимавший губы. Чентович, однако, не желал торопиться. Он
сидел, упорный и молчаливый, размышляя над ходами, и, по мере
того как число фигур на доске уменьшалось, увеличивались паузы,
К сорок второму ходу, после битых двух часов, все мы сидели в
изнеможении, почти равнодушные к тому, что происходило перед
нами. Один из офицеров уже ушел, другой читал книгу и бросал
взгляд на доску только тогда, когда кто-то из игроков делал
ход. Но вдруг после очередного хода Чентовича произошло нечто
неожиданное. Доктор Б., заметив, что Чентович, собираясь
сделать ход, взялся за коня, сжался, как кошка перед прыжком.
Он весь дрожал, и не успел Чентович исполнить свое намерение,
как доктор Б. быстро продвинул вперед своего ферзя и громко,
торжествующе сказал:
-- Так, теперь с этим покончено.
Потом он откинулся в кресле, скрестил руки на груди и
вызывающе посмотрел на Чентовича. В глазах его сверкнул огонек.
Мы все невольно склонились над доской, стараясь,
сообразить, что означал этот торжествующий возглас, но прямой
угрозы королю мы не увидели. Восклицание нашего друга
относилось, по-видимому, к развитию игры, которого мы,
близорукие дилетанты, понять не могли. Один только Чентович не
шелохнулся. Он оставался совершенно спокоен, как будто не
слышал оскорбительного замечания "с этим покончено". Ничего не
произошло. Однако все мы затаили дыхание, и сразу же стало
слышно тиканье контрольных часов. Прошло три минуты, семь
минут, восемь -- Чентович продолжал сидеть без движения, и
только по тому, как раздувались его широкие ноздри, было видно,
какая буря бушевала у него в груди.
Казалось, наш друг, как и мы, с трудом переносил это
томительное безмолвное ожидание. Он внезапно встал, оттолкнул
стул и принялся ходить из угла в угол, вначале медленно, а
затем все ускоряя и ускоряя шаг. Все присутствующие смотрели на
него с удивлением, но никто не был так обеспокоен его
поведением, как и: несмотря на охватившее его волнение, он
ходил по совершенно точно ограниченному пространству, словно бы
в своем воображении он каждый раз натыкался на невидимую стену,
заставлявшую его поворачивать назад. С содроганием понял я, что
он бессознательно шагает по своей прежней камере. Во время
заточения он, наверное, так же метался, как зверь в клетке,
взад и вперед, сгорбившись, с судорожно сжатыми кулаками,
точь-в-точь как сейчас. Так, именно так, с остановившимся
взглядом тысячи раз бегал он из угла в угол там, и в
лихорадочно блестевших глазах его сверкали красные огоньки
безумия.
Но рассудок его был, по-видимому, еще в полном порядке,
потому что время от времени он нетерпеливо поворачивался к
столу, чтобы посмотреть, решился ли на какой-нибудь ход
Чентович. Время продолжало тянуться-- девять минут... десять...
Затем произошло то, чего никто из нас не ждал. Чентович
медленно поднял тяжелую руку, до этого неподвижно лежавшую на
столе. Взволнованные, с натянутыми до предела нервами, ждали мы
развязки. Но Чентович не сделал хода. Неторопливо, но
решительно он сбросил тыльной стороной ладони с доски все
фигуры. Мы не сразу поняли, что Чентович сдался. Он
капитулировал, он не желал, чтобы мы стали свидетелями его
окончательного поражения. Случилось неожиданное: чемпион мира,
победитель бесчисленных турниров, опустил флаг перед
незнакомцем, перед человеком, двадцать или двадцать пять лет не
касавшимся шахмат. Наш друг, никому не известный, безымянный, в
честном бою одержал победу над сильнейшим игроком мира.
Сами того не замечая, все мы в волнении повскакали с мест.
У всех было чувство, что мы должны как-то выразить охватившее
нас радостное изумление, должны что-то сказать или сделать.
Один только человек остался неподвижен и спокоен -- это был
Чентович. Выждав немного, он поднял голову и, устремив на
нашего друга каменный взгляд, спросил;
-- Еще одну партию?
-- Конечно!-- воскликнул доктор Б. с неприятно резанувшим
меня оживлением. Затем он сел и, прежде чем я успел напомнить
ему о его условии -- сыграть только одну партию, начал с
лихорадочной поспешностью расставлять фигуры. Он так
нервничал, устанавливая их по местам, что пешка дважды
выскальзывала из его дрожащих пальцев и падала на пол. Этот
прежде спокойный и тихий человек был явно в каком-то экстазе,
все чаще подергивался уголок его рта, он весь дрожал, как от
озноба.
-- Не надо,-- прошептал я ему,-- не надо! На сегодня
достаточно. Для вас это слишком большое напряжение.
-- Напряжение? Ха-ха-ха!-- громко, презрительно рассмеялся
он.-- За время, что мы тянули эту волынку, я мог бы сыграть
семнадцать партий. Единственное, что мне трудно, это стараться
не заснуть при таких темпах. Ну что же, начнете вы
когда-нибудь?
Последние слова, сказанные резким, почти грубым тоном,
относились к Чентовичу. Тот посмотрел на противника спокойно и
невозмутимо, но его угрюмый, каменный взгляд был как удар
кулаком.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17
 унитазы за 1500 рублей продажа 

 керамогранит manhattan турция