смеситель для раковины водопад 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Впрочем, Александр от своих идей и замыслов не отказался. Он нуждался пока в македонской знати, но он нуждался и в таком обосновании совершенного им деяния, которое принудило бы всех к безмолвному повиновению и вытекало бы из его представлений о настоящей царской власти. То, что ему требовалось, Александр получил от философа Анаксарха – абдерита, склонявшегося к скептицизму, последователя знаменитого Демокрита. Анаксарх будто бы заметил Александру, что древние мудрецы потому сделали справедливость сопрестольницей Зевса, что все, что бы Зевс ни совершил, творится по справедливости. Точно так же и те, что исходит от царя, следует считать справедливым, во-первых, самому царю, а затем и другим людям. Эти речи были Александру весьма необходимы. Они настолько точно соответствуют линии его поведения, что считать их позднейшим вымыслом едва ли верно. Анаксарх напомнил Александру слова Геродота [3, 31], о законе, согласно которому персидскому царю дозволяется делать все, что он пожелает. А ведь Александр уже давно видел себя азиатским властелином, преемником персидских царей. Высказывание Анаксарха получило распространение среди греко-македонских придворных и солдат, что и требовалось [Арриан, 4, 8–9; Плутарх, Алекс, 50–53; Руф, 8, 1, 19-2, 12; Юстин, 12, 6, 1 – 17].
Из событий, разыгравшихся в Маракандах, Александр вышел в конце концов с убеждением, что ему все дозволено. В дальнейшем мы увидим его хладнокровно убивающим своих приближенных за отказ принять должность [Плутарх, Алекс, 57], за нераспорядительность и халатность и не испытывающим по этому поводу ни малейших угрызений совести.
Убийство Клита не уничтожило оппозицию. Теперь носителем бунтарских настроений стал Каллисфен, придворный историограф македонского царя. Каллисфен, сын Демотима, родился в Олинфе около 370 г. Его мать, Герб, была родственницей Аристотеля. Но Каллисфен являлся не только сородичем великого мыслителя, но и его учеником, помощником в научных занятиях, а в 343–342 гг. сопровождал во время поездки в Македонию. Каллисфен был известен и собственными трудами; «Греческая история», опубликованная до 334 г., принесла ему общее признание и дала Аристотелю основания рекомендовать его для участия в походе. Каллисфен поддерживал контакты с Аристотелем, сообщал ему результаты своих естественнонаучных наблюдений; по горячим следам событий он писал свои «Деяния Александра», и отдельные части этого восторженного льстивого панегирика по мере их завершения отправлялись в Грецию несомненно после их апробации самим Александром и там немедленно публиковались. Сочинение Каллисфена должно было выражать официальную концепцию событий; даже после казни Филоты и убийства Пармениона оно сохранило свою восхвалительную тенденцию. На этом безоблачном фоне неожиданными кажутся бунтовщические речи, которые традиция приписывает Каллисфену, его отказ совершить обряд преклонения (проскинезу), разрыв с царем и гибель. Впрочем, так ли уж неожиданными? Книга, писавшаяся хорошо оплачиваемым придворным историографом по заказу Александра и, конечно же, под его контролем, да еще так, что она спешно публиковалась по частям, могла быть, разумеется, только беззастенчивой апологией македонского царя. Возникают, однако, вопросы: насколько Это сочинение выражает истинные взгляды Каллисфена, Не претерпело ли отношение Каллисфена к Александру определенных изменений по мере духовной эволюции и Александра, и Каллисфена? Такие вопросы не праздны: история мировой культуры, и в том числе греческой, знает примеры того, как в сочинениях, публиковавшихся автором при жизни, проводилась, особенно в условиях авторитарно-деспотического режима, официальная концепция, а в трудах, создававшихся «для письменного стола», для публикации после смерти писателя, эта официальная концепция перед судом потомства смешивалась с грязью, безнадежно компрометировалась, и объяснялось, что автор думает на самом деле.
Каллисфен несомненно хорошо усвоил и разделял взгляды Аристотеля. Они позволяли одобрить поход Александра и в основном его деятельность вплоть до гибели Дария III, позволяли принять даже обожествление македонского царя, но резко противоречили стремлению Александра иранизироваться и включить эллинов в огромную безликую массу подданных великого владыки. Каллисфен, последователь Аристотеля, был идейно готов к тому, чтобы разделить взгляды и судьбу македонской оппозиции Александру,
Уже приводившаяся выше беседа Филоты с Каллисфеном [Арриан, 4, 10, 3–4] показывает, что последний был близок к оппозиционно настроенной македонской аристократии и одобрял планы цареубийства. Как и Анаксарх, Каллисфен утешал Александра после убийства Клита. Плутарх [Алекс, 52] не приводит речей Каллисфена, ограничиваясь только общей фразой, однако его слова противопоставлены поучению Анаксарха, так что их смысл диаметрально противоположен тому, что тот сказал. В подобной ситуации стычки между Каллисфеном и Анаксархом были неизбежны; несмотря на личную окраску, они вырастали из непримиримости их общественной позиции, из оппозиционных настроений Каллисфена. Традиция хорошо запомнила [там же, 32], как однажды разгорелся спор о климате, превратившийся в резкую пикировку между обоими философами. Каллисфен соглашался с теми, кто утверждал, что «здесь» холоднее, чем в Греции; Анаксарх возражал. «Но ты должен согласиться с ними, – заметил Каллисфен, – что здесь холоднее: ведь там ты зимовал в рубище, а здесь лежишь, укрывшись тремя коврами». Удар Каллисфена был нацелен прямо в солнечное сплетение: он упрекал Анаксарха в отречении от бедности, приличествующей философу, от идеала нестяжательства; он упрекал Анаксарха еще и в том, что тот копит богатства, подделываясь под настроения царя и поощряя его самые дурные наклонности. Однако самое существенное в этом разговоре – жестокое моральное осуждение человека, решительно и безоговорочно поддерживавшего царя.
Ригорист по натуре, неспособный к придворной дипломатической игре, Каллисфен с трудом переносил необходимость скрывать обуревавшие его чувства. И Александр, и Аристотель [там же, 54] отзывались о нем в конце концов просто как о глупце, но это значит только, что им была непонятна и чужда его жизненная позиция. По-видимому, даже в повседневной жизни Каллисфен не мог или не хотел удерживаться от колкостей против Александра. Так, на одном царском пиру он отклонил кубок неразбавленного вина, который прислал ему Александр. На вопрос, почему он так поступает, Каллисфен отвечал: «Я не хочу нуждаться в кубке Асклепия (т. е. в лекарствах. – И. Ш.), выпив кубок Александра» [Афиней, 10, 434]. Напомним, что, по представлениям греков, неразбавленное вино могли пить только варвары, а македоняне вообще считались людьми, не умеющими соблюдать в питье умеренность [там же, 3, 120с – d]. Мрачный вид Каллисфена, постоянное молчание, подчеркнутое нежелание участвовать в царских пиршествах – все это воспринималось окружающими как осуждение происходящего. Такая репутация сделала Каллисфена популярным: он был постоянно окружен молодежью, жадно слушавшей его речи; пользовался уважением пожилых за свой достойный образ жизни и независимое поведение [Плутарх, Алекс, 53], т. е. за свои оппозиционные настроения.
Поведение Каллисфена ставило Александра в сложное положение. Он не мог расправиться с Каллисфеном, как с Клитом: Александру мешали и пиетет перед учителем – Аристотелем, и нежелание еще одним убийством, причем философа, погубить свою репутацию, о которой он так заботился. Обезвредить Каллисфена можно было, только показав, что этот человек, славящийся своей прямотой и добросовестностью, так же двуличен и подл, как и другие. На одном из Царских пиров, где Каллисфену довелось присутствовать, он получил повеление произнести похвальное слово македонянам. Каллисфен пошел в расставленные ему сети. Он настолько хорошо справился с темой, что присутствовавшие наградили его аплодисментами: и забросали венками. Только Александр был недоволен. «Имея прекрасный повод, – сказал он, цитируя Еврипида, – не большой труд красно говорить. Но покажи нам свое искусство, обвиняя македонян, чтобы они стали лучше, зная свои недостатки». Подобные речи – сначала с доказательством, а потом с опровержением какого-либо тезиса – считались образцом высокого ораторского искусства, особенно необходимого в судебной практике. Каллисфена, таким образом, приглашали проявить свое мастерство, и он дал себе волю. Отрекшись от своих прежних слов, он поносил македонян, говоря, что только раздоры между эллинами позволили Филиппу II стать победителем и могучим государем. «Во время раздора, – заключил он также цитатой, – и самый скверный снискивает почесть». Удовлетворенный Александр заметил лишь, что Каллисфен продемонстрировал не красноречие, а ненависть к македонянам. Поведение Каллисфена вызвало негодование македонян [там же], но не оттолкнуло от него оппозиционеров [там же, 55]. Поступки философа легко объяснялись необходимостью повиноваться царской воле. Сам же Каллисфен для себя уже добра не чаял. Уходя, он несколько раз произнес гомеровский стих: «Умер также Патрокл, тебя гораздо лучший» [там же, 54]. В этих словах Каллисфена можно было расслышать предчувствие близкой катастрофы. Но, возможно, философ намекал, что и земной бог, Александр, тоже не бессмертен?
Вскоре произошло новое столкновение. На сей раз Каллисфен отказался выполнить требование царя о проскинезе и даже активно сопротивлялся введению этого обряда. Согласно одному свидетельству [Арриан, 4, 10, 5 – 12, 2; Руф, 8, 5, 5–6, 1], события разыгрывались следующим образом. По наущению Александра группа его приближенных решила завести па пиру разговор о необходимости совершать перед царем проскинезу; инициатором выступил Анаксарх (у Руфа – Клеон). Каллисфен решительно возражал, и Александр, узнав о неожиданном сопротивлении, прислал сказать, чтобы больше об этом разговор не затевался. Позже, когда Александр сам пришел к пирующим, персы совершили проскинезу. Македонянин Леоннат (У Руфа – Полиперхонт) стал над ними смеяться. Александр долго на него сердился, а потом помирился с ним. По другому рассказу [Арриан, 4, 12, 3–5; Плутарх, Алекс, 54], дело обстояло иначе. Александр, предварительно договорившись с близкими ему людьми, жаловал каждого пирующего царской чашей; в ответ они подходили к алтарю (видимо, к алтарю огня, воздвигнутому по персидскому образцу), выпивали вино, а затем совершали проскинезу и целовали царя, получая ответный поцелуй. Когда очередь дошла до Каллисфена, тот подошел к царю и хотел поцеловать его без проскинезы. Александр, разговаривавший с Гефестионом, якобы не заметил упущения (поверить этому трудно, так как для Александра дело было слишком важным и за поведением Каллисфена должны были следить особенно внимательно) и хотел поцеловать Каллисфена. Один из дружинников крикнул царю, чтобы тот не целовал философа. Александр так и поступил. Покидая пир, Каллисфен заметил: «Ухожу на один поцелуй беднее» [ср. также: Юстин, 12, 17, 1–2].
Из обоих повествований ясно: Александр желал, чтобы персидский культ царского огня и проскинеза внедрились в практику без его видимого участия. В них рассказывается, по всей видимости, о двух различных эпизодах. Сначала приближенные царя пытаются обосновать его право на проскинезу. Предполагалось, что никто не посмеет возражать. Натолкнувшись на сопротивление, Александр решил пойти другим путем. Новая попытка проходит уже без обсуждения; приближенные Александра совершают проскинезу как нечто само собой разумеющееся, и уклонение Каллисфена от обряда, остающееся актом его индивидуального протеста, ничего не меняет по существу. Дело было сделано; для Каллисфена это – еще один шаг на пути к трагической развязке.
Кульминацией оппозиционного движения в этот период стал так называемый заговор «пажей» – юношей из знатных македонских семей, состоявших, по обычаю, заведенному Филиппом II, при особе царя. Поводом к нему послужил мелкий эпизод: во время охоты один из «пажей», Гермолай, сын Соподила, убил Кабана, которого Александр наметил для себя; разгневанный царь приказал высечь дерзкого на глазах У остальных. Гермолай замыслил убить Александра; к заговору он привлек своего друга Сострата, сына Аминты (у Руфа Сострат – инициатор заговора), потом Антипатра, сына сирийского сатрапа Асклепиодора, Эпимена, сына Арсея, Антиклея, сына Феокрита, и Филоту, сына фракийца Карсида. Вероятно, в заговоре участвовали и другие «пажи». Они решили напасть на Александра ночью, когда стражу будет нести Антипатр. Случай спас царя. По одной версии, он всю ночь до утра пировал со своими собутыльниками; по второй – какая-то сирийская пророчица, которую царь постоянно возил с собой, встретила его на пути в опочивальню и побудила вернуться к пирующим. Так или иначе, а затея не удалась.
На другой день Эпимен, сын Арсея, рассказал об этом деле своему другу Хариклу, сыну Менандра, тот в свою очередь – Еврилоху, брату Эпимена, а он – Птолемею, сыну Лага. Последний без промедления донес о заговоре царю. Александр приказал арестовать всех, кого назвал Еврилох. Под пыткой они сознались в своем умысле и выдали других участников заговора.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32

 https://sdvk.ru/Aksessuari/zerkala-kosmeticheskie/s-podsvetkoj/ 

 Серра Emprador